Сотни, и они повсюду. На полу, на стенах, даже на потолке – единицы, штрихи и точки. Хаотичные, полустертые, алые на черном, белые на сером, черные на белом, они наползают, пересекаются, давят. Четырнадцать рейсте в бесконечном количестве комбинаций. Буквы, не составляющие слов. Подлинный ад перфекциониста.
– Формулы, – подсказывает Матиаш. Взяв меня за руку, он медленно крадется вдоль стены, чтобы не коснуться ее спиной и не позволить этого мне. – Но Секереш не владел всеми рейсте, поэтому ему помогал тогдашний судья.
– Готлиб Нойманн.
– Верно. Я думаю, рейсте на полу сделаны именно рукой Нойманна. В архиве есть несколько листков с заметками самого графа, в которых он теоретизирует по поводу значения возможных сочетаний, и почерк их отличается от того, что вы видите. Он был гениален…
Теперь, когда мои глаза немного привыкли к мельтешению знаков, я отчетливо различаю в центре комнаты некий образованный ими круг. И даже несколько – узор напоминает паутину, раскинувшую нити во все стороны. Я медленно обвожу взглядом пустое помещение. Знать бы, как мастерская выглядела раньше…
– Над чем он работал?
– Сложно сказать наверняка, – таинственным полушепотом отзывается Матиаш. – Вы ведь знаете, что существует огромное количество возможностей… Есть формулы бытовые – они прекрасно известны судьям. Что-то спрятать или отыскать, вскипятить воду без огня, произвести незабываемое впечатление, защитить от воров свое жилище, машину, кошелек в сумке… Два-три знака, составленных вместе – и жить становится легче. Но есть и другие, высшие формулы… Судьям они недоступны. Величайшее предназначение рейсте – изменять бытие. Влиять на мироздание. Исправлять ошибки. Переписывать судьбы…
Внезапная догадка словно толкает меня изнутри.
– А что насчет министериев?
Матиаш красноречиво кивает мне в полумраке.
– Министерии да, но они ушли, ни с кем не поделившись.
Мы делаем еще несколько шагов, обходя «паутину» по кругу.
– Не понимаю, почему они, такие всемогущие, позволили себя убить…
– Мы не знаем, что за людьми они были. Что их радовало, а что угнетало. Я склоняюсь к тому, что министерии пожелали быть уничтоженными.
Искали смерти… Возможно, так оно и было, по крайней мере, в случае Апостола. Он представляется мне рефлексирующим, запутавшимся, возможно, в чем-то слегка безумным с этой своей властью, которая жгла ему руки. Он мог бы изменить мир, но не стал этого делать. Мог бы покончить с собой, но не решился. И вдруг я понимаю, что приписываю ему образ мыслей и поступки Рихарда Кляйна, гораздо лучше знакомого мне и понятного. Нужно будет прочесть его дневник целиком – неважно, сколько времени займет перевод. Я должна буду услышать собственный голос Рихарда, не искаженный насмешливыми интонациями Бескова, не отредактированный им, не перевранный…
– Ласло Секереш пытался восстановить утраченные высшие формулы министериев, и главная его работа лежит сейчас у наших ног.
В центре одной из стен зияет отверстие, размерами и формой наводящее на мысль о топке крематория. Внутри свисают пыльные цепи с руку толщиной. И отчего-то снова вспоминается Бесков – нет, даже не Бесков, а Эльф, одиннадцатый номер, застреленный Вайсом, а потом вывезенный сюда, в замок Мадар. Вернувшийся с того света.
Я зажимаю ладонями рот, чтобы не закричать, и цежу сквозь пальцы:
– Тот самый круг?
– Тот самый.
– Вы его проверяли? Он все еще?..
Этой паузе, кажется, не будет конца.
– Да. Формула работает. Я сделал подробные снимки и теперь пытаюсь перенести ее на бумагу.
– Зачем?
– Сырость плохо влияет на краску, эти знаки сложно сохранить.
–
Кажется, сам Ласло Секереш глядит на меня сейчас глазами Матиаша Шандора и изумленно взмахивает ресницами. Точно так же, как делал бы, если бы я могла спросить его самого – для чего вам высшие формулы, Ласло? Много ли счастья они принесли?
– Матиаш, поймите… Этого делать нельзя. Нельзя воскрешать мертвецов. Нельзя, чтобы кто-то узнал об этой комнате. Только представьте, что тогда начнется! Даже если вы спасете одного, самого близкого…
– Здесь есть ошибка, – перебивает он странно изменившимся голосом. – Формула работает, но она несовершенна. Ожившему нужна срочная медицинская помощь, иначе он стремительно гибнет от жара. С современными препаратами полная реабилитация возможна, но придется посвятить в дело врачей…
Его непроходимая упертость заставляет меня притопнуть ногой в приступе бессильной злости.
– Или вам только кажется, что это ошибка! Организм продолжает себя убивать, потому что он должен быть мертв, вот и все! Матиаш, придите в себя – мы не боги! И судьи – не боги, и министерии тоже… Жизнь, смерть, время – материи слишком тонкие, чтобы любой мог взять и…
Время. Время…
Уже не заботясь о том, чтобы сохранять драгоценные рейсте в неприкосновенности, я пересекаю комнату наискосок и замираю напротив очага.
– Я уже видела это раньше.
– Что? Что вы видели? – откликается он издалека.
