– Есения! – умоляюще выкликает Матиаш. – Прости, ну прости меня! Сам не знаю, что на меня нашло. Давай просто поговорим!
Поговорим, думаю я, тяжело и шумно дыша, втроем поговорим: ты, я и твой охотничий тесак.
– Есения, – громко произносит он у меня за спиной. Боль в ладони плавно стихает – как всякий раз, когда я оказываюсь в Убежище.
– Есения, выходи! Тебе не убежать!
Это мы еще посмотрим.
– Спасибо, бабуль, – шепчу я, глядя в низкий темный потолок, и начинаю спускаться. Матиашу сюда не попасть. У него нет ключа.
Пока я нащупываю ногой ступень за ступенью, глаза понемногу привыкают к темноте, и в ней проступают очертания стен, которых почти касаюсь плечами – до того здесь тесно. Лесенка упирается в квадратный каменный мешок с железными полками вдоль стен. Я шарю взглядом по сторонам в поисках выключателя и нахожу круглую кнопку слева от входа. Вероятность, что, вместо того чтобы зажечь лампу, я пущу газ, по-прежнему существует, однако я смело вдавливаю выключатель онемевшими пальцами и щурюсь от света. Бункер Вильгельма Рауша моему появлению не удивлен.
Полки заняты ящиками. Их здесь десятки, и в каждом мне представляются несметные богатства покойного гауптштурмфюрера Рауша – произведения искусства, те самые «эрбштуки», которые понемногу переправляла в Убежище бабушка. У меня еще будет возможность это проверить, а прямо сейчас я проявляю чудеса акробатики: согнув спину, перешагиваю через петлю связанных рук сначала одной, затем второй ногой и выпрямляюсь, с ужасом рассматривая ставшие фиолетовыми кисти. К счастью, встречи с кованым углом одного из ящиков веревка не выдерживает, и вот уже я с криками бегаю от стены к стене, размахивая руками в эпилептическом танце – но даже это стократ приятней, чем получить в спину нож.
Будь я судьей или хотя бы рейстери Дверей, как Терранова, то уже посылала бы прощальные поцелуи и этому каменному мешку, и спятившему экскурсоводу, который все еще шляется по коридорам в надежде меня найти. Но я ни то, ни другое, так себе человечишко, ни о чем, одни разговоры. И ящики эти оказываются накрепко заперты, и непонятно, как долго я протяну здесь без пищи и воды, и эйфория спасения покидает меня так же стремительно, как началась.
Тупик, понимаю я, расхаживая вдоль полок – получается ровно три шага в одну сторону и три в другую. Туп…
Третий рейсте темнеет прямо над выключателем.
Ну конечно, не на самолете же она сюда летала!
За дверью раздается грохот. Матиаш снова что-то кричит, но мне уже не до него. Я готова целовать сделанный бабушкиной рукой знак, но вместо этого накрываю его ладонями и начинаю молиться, потому что больше ничего не умею. Мне вспоминается танец с Террановой в сгоревшем доме. То, как скользили его руки по моим рукам, и каким странным казалось то, что он делает, но он все делал правильно, и рейсте вздрогнул и задышал, а потом мы впервые попали в Убежище, а потом он сидел у стены, вытирая кровь, и объяснял про гауптштурмфюрера, а потом вынес меня из пожара. Кажется, все это было в какой-то предыдущей жизни. И будто вовсе не с нами. Острая тоска, от которой вскипают слезы, окрашивается зеленью. Крик Матиаша переходит в вопль. Я проваливаюсь вперед мгновением раньше, чем задохнуться от дыма, переполняющего легкие, и выкашливаю его уже на другой стороне. Но не в Убежище. Меня окружают гробы.
Саркофаги, поправляю я себя, хотя от этого ничего не меняется. Каменные саркофаги, пятеро в ряд. Бабушка оставила рейсте на стене чьего-то фамильного склепа и, стало быть, отсюда она и попадала в «Унтерштанд». Довольно странный выбор… я обхожу скромные постаменты по кругу и в поисках подсказки читаю надписи и даты на табличках. Трое усопших носили фамилию Хедегюш, оставшиеся – Борош и Борошне, были, видимо, следующим поколением того же семейства. Лаура Борошне упокоилась последней, впрочем, все это совершенно не отвечало на вопрос о том, что здесь делала бабушка, а уж о том, что теперь делать мне самой – тем более.
Решетка склепа, к счастью, заперта на щеколду, которую я открываю, просунув исцарапанную руку между прутьями.
Скромное кладбище сонно дремлет под опавшей листвой. Среди жухлой травы белеют поросшие мхом каменные надгробия, тропинки расчищены, но пусты. Невдалеке за оградой виднеется двухэтажное здание с желтой штукатуркой, местами отвалившейся и обнажившей кирпичную кладку. Между жизнерадостными клумбами раскинута сушилка для белья, цветастые простыни и наволочки колышутся на ветру. Дом выглядит обитаемым, и я иду к нему, оставляя за спиной могилы – у меня нет ни документов, ни денег, я не говорю по-венгерски, но, возможно, хозяева хоть немного понимают английский, и я смогу попросить стакан воды, а заодно и выяснить, куда меня занесло.
Чем ближе я подхожу, тем реже становятся ряды могил, однако возле самых ворот их аскетизм внезапно разбивается стеной памяти, полукругом окружающей статую печального ангела. К мемориалу ведут узкие ступени, по обе стороны в гранитных вазах покачивают кровавыми головками последние осенние георгины.
