Йоги Джонсон не слушал. Что-то в нем сломалось. Что-то щелкнуло, когда скво вошла в дверь. В нем возникло новое чувство. Чувство, которое он считал навсегда потерянным. Навеки. Потерянным. Безвозвратно пропавшим. Теперь же он понял, что это не так. Теперь он был в порядке. Он выяснил это по чистой случайности. Чего бы он только не надумал себе, если бы в закусочную не вошла эта скво! Какие черные мысли его одолевали! Он был на грани самоубийства. Саморазрушения. Был готов покончить с собой. Прямо в этой закусочной. Какую ошибку он мог совершить. Теперь он это понял. Он мог бы загубить свою жизнь. Покончить с собой. Пусть теперь приходит весна. Пусть приходит. Так быстро, как только может. Пусть приходит весна. Он к ней готов.
– Слушайте, – сказал он двум индейцам. – Я хочу рассказать вам кое о чем, что случилось со мной в Париже.
Два индейца подались вперед.
– Белый вождь взял слово, – заметил высокий индеец.
– Я думал, в Париже со мной произошло что-то невероятно прекрасное, – начал Йоги. – Вы, индейцы, знаете Париж? Хорошо. А оказалось, это самое ужасное, что случалось со мной за всю жизнь.
Индейцы хмыкнули. Они знали свой Париж.
– Это был первый день моей увольнительной. Я шел по бульвару Мальзерб. Мимо проехала машина, и оттуда выглянула прекрасная женщина. Она позвала меня, и я сел к ней. Она отвезла меня в дом, точнее, особняк, в дальней части Парижа, и там со мной случилось нечто прекрасное. Потом кто-то вывел меня через другую дверь, не ту, через какую я вошел. Прекрасная женщина сказала мне, что больше никогда меня не увидит – не сможет увидеть. Я попытался выяснить номер особняка, но там был целый квартал таких особняков, и все они выглядели одинаково. С тех пор до конца увольнительной я пытался увидеться с той прекрасной дамой. Один раз мне показалось, что я увидел ее в театре. Но это была не она. В другой раз я мельком уловил похожий силуэт в проезжавшем такси, вскочил в другое и последовал за ним. Но не догнал. Я был в отчаянии. Наконец, в предпоследний вечер увольнительной я дошел до такого отчаяния и отупения, что пошел с одним из тех гидов, которые обещают показать вам весь Париж. Мы посетили разные места. «Это все, что у вас есть?» – спросил я гида. «Есть еще одно стоящее место, но это очень дорого», – сказал гид. Наконец мы сговорились о цене, и гид повел меня. Это был старый особняк. Надо было смотреть в щель в стене. И кругом вдоль стены были люди, смотревшие в щели. Там, в щелях, были видны мужчины в формах всех союзных стран и множество симпатичных южноамериканок в вечерних платьях. Я тоже смотрел в щель. Какое-то время все было тихо. Затем в комнату вошла прекрасная женщина с молодым британским офицером. Она сняла длинную меховую шубу и шляпу и бросила их на кресло. Офицер стал снимать свою портупею. Я узнал женщину. Это была та самая дама, с которой я испытал нечто прекрасное.
Йоги Джонсон смотрел на пустую тарелку из-под бобов.
– С тех пор, – сказал он, – я перестал хотеть женщин. Как я мучился, не могу сказать. Но я мучился, парни, мучился. Я винил в этом войну. Винил Францию. Винил общее моральное разложение. Винил молодое поколение. Винил одних. Винил других. Теперь я исцелился. Вот вам пять долларов, парни. – Глаза его сияли. – Возьмите еще еды. Прокатитесь куда-нибудь. Сегодня счастливейший день моей жизни.
Он встал с табурета возле стойки, импульсивно пожал руку одному индейцу, подержал с минуту за плечо другого индейца, открыл дверь закусочной и вышел в ночь. Два индейца переглянулись.
– Белый вождь до кучи славный малый, – заметил большой индеец.
– Думаешь, он был на война? – спросил маленький индеец.
– Мне бы знать, – сказал большой индеец.
– Белый вождь сказал, он купи мне новый протез рука, – проворчал маленький индеец.
– Может, не только это, – сказал большой индеец.
– Мне бы знать, – сказал маленький индеец.
И они стали есть дальше.
За стойкой в другом конце закусочной рушился брак.
Скриппс О’Нил сидел бок о бок со своей женой. Теперь миссис Скриппс знала. Она его не удержит. Она пыталась и не сумела. Она проиграла. Она знала, ей не выиграть в этой игре. Теперь ей его не удержать. Мэнди снова говорила. Говорила. Говорила. Вечно говорила. Этот нескончаемый поток литературных сплетен, рушивший ее, Дианин, брак. Ей его не удержать. Он уходит. Уходит. Уходит от нее. Диана сидит с жалким видом. Скриппс слушает, как Мэнди говорит. Мэнди говорит. Говорит. Говорит. Коммивояжер, теперь уже старый друг, коммивояжер сидит и читает свою детройтскую «Ньюс». Ей его не удержать. Ей его не удержать. Ей его не удержать.
Маленький индеец встал с табурета за стойкой закусочной и подошел к окну. Оконное стекло покрывала толстым слоем изморозь. Маленький индеец подышал на замерзшее окно, протер пустым рукавом куртки лунку и выглянул в ночь. Внезапно он отпрянул от окна и выбежал в ночь. Высокий индеец посмотрел, как он удаляется, не спеша доел, взял зубочистку, сунул в зубы, а затем тоже последовал за своим другом в ночь.