В крыше над ним обозначилась полоска света. Затем ее заслонили две черные фигуры, раздался звук пинка, удара кулаком, серия глухих ударов по мягкому и твердому, и две человеческие фигуры скатились кубарем по лестнице. Сверху донесся мрачный, жуткий звук черного негритянского смеха.
Два лесных индейца поднялись с соломы и заковыляли к двери. Один из них, маленький, плакал. Йоги вышел за ними в холодную ночь. Было холодно. Ночь была ясная. Светили звезды.
– Клуб ни к черту негодный, – сказал большой индеец. – Клуб до кучи ни к черту негодный.
Маленький индеец плакал. Йоги в свете звезд увидел, что он лишился одной своей искусственной руки.
– Мне больше не играть бильярд, – всхлипнул маленький индеец и помахал одной рукой на окно клуба, из-под которого пробивалась тонкая полоска света. – Клуб до кучи охренеть ни к черту негодный.
– Не переживай, – сказал Йоги. – Я устрою вас на насосный завод.
– К черту насосный завод, – сказал большой индеец. – Мы все идем вступать Армия спасения.
– Не плачь, – сказал Йоги маленькому индейцу. – Я куплю тебе новую руку.
Маленький индеец продолжал плакать. Он сел на заснеженную дорогу.
– Не играть бильярд, мне ничего нет дела, – сказал он.
Сверху, из окна клуба, донесся жуткий звук негритянского смеха.
На случай, если это может представлять какую-нибудь историческую ценность, я с радостью заявляю, что предыдущую главу написал за два часа, не отрываясь от пишущей машинки, а затем отправился на ланч с Джоном Дос Пассосом [47], которого считаю очень мощным писателем и, кроме того, исключительно приятным малым. Это то, что в провинциях называют «ты – мне, я – тебе». На ланч у нас были рольмопсы, Sole Meunière [48], Civetde Lièvre à la Chez Cocotte [49], marmelade de pommes [50], и все это мы сполоснули, как у нас принято говорить (а, читатель?), бутылкой Montrachet 1919 года с лимандой и бутылкой Hospice de Beaune 1919 года на брата с тушеной зайчатиной. Мистер Дос Пассос, я полагаю, разделил со мной бутылку Chambertin за marmelade de pommes (так французы называют яблочное повидло). Мы выпили два vieuxmarcs [51] и, решив, что не пойдем в Café du Dôme говорить об искусстве, отправились по домам, и я написал следующую главу. Я бы хотел, чтобы читатель обратил особое внимание, как запутанные жизненные линии различных персонажей в книге стягиваются вместе и удерживаются в этой памятной сцене в закусочной. Когда я прочел ему вслух эту главу, мистер Дос Пассос воскликнул: «Хемингуэй, ты написал шедевр!»
Как раз в этой точке, читатель, я собираюсь привнести тот размах и движение в книгу, какие показывают, что эта книга действительно книга великая. Я знаю, читатель, вы надеетесь не меньше моего, что я привнесу этот размах и движение, ведь и без слов понятно, что это будет значить для нас обоих. Мистер Г.Дж. Уэллс, заглянувший к нам в гости (неплохо мы ведем литературную игру, а, читатель?) спрашивал нас намедни, не окажется ли так, что наш читатель, то есть вы, читатель, – только подумайте, Г.Дж. Уэллс говорил о вас прямо у нас дома… Короче, Г.Дж. Уэллс спросил нас, не окажется ли так, что наш читатель будет слишком склоняться к мысли, что эта история автобиографична. Пожалуйста, читатель, выбросьте эту мысль из головы. Действительно, мы жили в Петоски, штат Мичиган, и естественно, что многие герои взяты из жизни, какой мы жили. Но это другие люди, не автор. Автор появляется в истории только в этих маленьких замечаниях. Действительно, прежде чем приняться за эту историю, мы провели двенадцать лет за изучением различных индейских диалектов Севера, и в музее деревни Крестовая до сих пор хранится наш перевод Нового Завета на язык оджибве. Но вы бы на нашем месте поступили бы так же, читатель, и я думаю, что, если вы поразмыслите над этим, то согласитесь с нами на этот счет. Теперь вернемся к нашей истории. В самом дружеском духе я скажу, что вы не представляете, читатель, насколько трудна такая глава для писателя. К слову сказать, а я стараюсь быть откровенным в таких вещах, мы даже пытаться не будем ее написать до завтра.