Весна полностью

Один вагон в ряду висящих вагонов довольно сильно раскачивается.

Кэтрин и Райнер, засунувший руку под платье Кэтрин в пальто, прерывают поцелуй. Сначала Кэтрин, а потом и Райнер замечают сильно раскачивающийся вагон напротив, с мужчиной, молотящим в тишине по стеклу.

Это небезопасно. Так ведь можно… Боже правый. Кэтрин. Кажется, это твой му… это случайно не твой…?

Кэтрин плотно прижимается к стеклу, Райнер за ней не в фокусе. Испуганное лицо Кэтрин.

Черт возьми.

Он прикладывает ладони к глазами. Громко вздыхает. Закрывает крышку ноутбука.

Он тянется за романом в стопке книг на полке над телевизором. «Апрель» Беллы Пауэлл. Открывает где-то на середине.

…ибо это был звук гонга, который вновь возвещал время ужина: скорее спускайтесь! скорее! призывал он вновь гостей одеваться к ужину, одеваться под стать белоснежным скатертям, скорее спускаться в Столовую гранд-отеля «Шато Бельвю» с таким чистым кафелем на полу, что ножки стульев и ножки столов отражались в нем, наводя на мысль о том, что, наверное, существует другой мир под исподом этого мира, другая столовая, симметрично подвешенная вверх тормашками в точности под этой, касающаяся ее в пока еще неведомых точках, и это точки перехода в другой мир – мир, полный наших возможных, иначе выверенных «я», мир, недостижимый из нашего повседневного мира, но все же связанный с ним, и вот здесь появлялся минутный доступ, мимолетное видение, вступление в этот другой мир со всеми его возможностями. Ведь Столовая была миром, в котором даже явно противоположные миры могли проникать друг в друга, обычно посредством чего-то решительно заурядного, к примеру, сегодня в гранд-отеле это было блюдо из лосося – просто блюдо из лосося в дальнем конце столовой; сегодня буфет в конце комнаты был уставлен такими блюдами – огромный лосось вместе с головой, окруженный маленькими лангустами, расходящимися от его боков, подобно солнечным лучам, а под лососем и лангустами были рассыпаны десятки розовых лепестков, на которых их выложили. Увидев этих маленьких лангустов, разложенных таким образом, она подумала о прославлении богов, точь-в-точь как если бы они поклонялись великому богу Лососю, это было, безусловно, самое приятное, что произошло с нею за сегодняшний день: очень милый ужин – даже июльский дождь он превращал в праздник. Увидев пасть этого лосося с его сервированной мертвоглазой физиономией, он подумал, что даже речь – это разновидность немоты, что все находится в безвозвратном далеке; ему захотелось пересечь беспредельные дали, и в то же время он понимал, что не может этого сделать, что он стреножен, скован. Уж такова природа вещей – все мы скованы, стреножены. Поэтому они сидели в столовой за отдельными столиками, писательница и писатель, ничего не зная о том, что их связывало, балансируя на поверхности мира, будто на поверхности льда, о существовании которого не знали, замерзнув в самый разгар лета, и вместе, но порознь поедали кусок за куском розовую плоть одного и того же единственного серебристого лосося. «Ишь ты!» – она заметила, как один розовый лепесток перекочевал вместе с поданной рыбой на тарелку мужчины, в одиночку сидевшего за столом рядом с ней, – возможно, по ошибке, а возможно, круглолицей, розовой, как свинка, швейцарской официантке он особенно приглянулся, она выбрала его и специально положила ему на тарелку этот лоскут чистого цвета; разумеется, у нее никаких лепестков не было, что ж, она слегка вскинула голову (хотя, честно говоря, ей стало чуть-чуть грустно оттого, что у нее на тарелке не было такого же ярко-красного подарка судьбы) и отвернулась, пока мужчина тыкал лепесток зубьями своей вилки – ведь они были неимоверно далеки друг от друга, их разделяли океаны, пусть они и сидели рядом за отдельными столиками, столиками, первоначально изготовленными (хотя люди, беспорядочно сидевшие за ними, не имели об этом представления, да и никто не имел, ведь это считалось настолько несущественным, что никто, нигде и никогда этого не записывал) из одного и того же определенного дерева…

Ричард захлопывает книгу и роняет ее на стол.

Не так уж мне и нужны деньги, – думает он. – Я могу отказаться. Позвоню в понедельник и скажу. Позвоню завтра или оставлю сообщение на офисном автоответчике, и они узнают это с утра пораньше в понедельник.

Но это первая работа, которую ему предложили почти за четыре года.

Стреножен, – думает он. – Скован.

Он открывает ноутбук.

Но не в силах снова открыть приложение Терпа.