Весна полностью

Взамен, как будто это тоже работа, он набирает в поисковике имя Райнер Мария Рильке, а вслед за ним – слова «стреножен» и «скован». Выскакивают довольно легкие для восприятия стихи Р. М. Рильке о белой лошади, которая скачет весной по полю в России: лошадь переполняет чистая радость, хотя на одной ее ноге – тренога.

В последней строке стихотворения образы сравниваются с подарками.

Вот это хорошо.

Ему тут же хочется рассказать Пэдди.

Он окидывает взглядом книги Пэдди, стоящие на полке над телевизором. Он даже не взглянул на них, с тех пор как принес домой тем снежным днем. Он снимает их все. Открывает одну наобум.

Там настоящая Кэтрин Мэнсфилд в Париже в марте 1922 года. День за днем она проводит между отелем и клиникой. Каждый день, когда она заходит в гостиничный лифт, мальчик, управляющий лифтом в этом гранд-отеле, говорит ей по-французски о погоде – все равно, выходит ли она оттуда или возвращается. Если идет дождь, он говорит, что еще зима. А в те дни, когда светит солнце, маленький лифтер говорит, что всего через месяц лето уже будет в разгаре.

Исхудавшая девушка. Мальчик-лифтер.

Ричард не ложится спать до утра воскресенья, читая отрывки из этих книг, в которых Кэтрин Мэнсфилд, реальный человек, пишет письма другим реальным людям.

В одной из этих книг ее брат погибает на войне. В другой у нее недавно диагностировали туберкулез, поражено одно легкое – как будто прострелили одно крыло, говорит она (читая это, Ричард представляет собственные легкие в груди двумя крыльями). Туберкулез наполняет ее фуриями. Чтобы поправить здоровье, она едет в Швейцарию. У меня две комнаты и огромный балкон, и столько гор, что я пока даже не начала на них взбираться. Они грандиозны. Она – как это говорится – сангвиник. Начинаются скитания чахоточной – смертельные! Все их совершают и умирают. Она бесстрастна и честна. Меня тошнит от умирающих людей, которые когда-то подавали надежды. Совершенно не хочется сливаться с их толпой. В одном месте она пространно пишет врачу, который ее лечил, благодаря за то, что он помог ей научиться дышать, удобно сидеть и держать ноги в тепле. Она приводит для него – возможно, вам будет интересно – пару деталей, которые туберкулезный больной отмечает в своем состоянии. Пациент лечит врача, думает Ричард; как ловко она меняется ролями, наделяя себя чуточкой власти. Вот как, по ее собственным словам, она потягивается по пробуждении: подражая действиям оперного певца, совершающего именно этот жест, перед тем как взять высокую ноту, которую он хочет «продержать» как можно дольше. Это, говорит она врачу, помогает в минуты апатии; если на туберкулезного пациента нападает хандра, помогает также изменение позы. Если тихо напевать про себя, это, кажется, избавляет от чувства «изоляции». Затем она советует осознанно расслабляться, когда смотришь на тарелку с едой, чтобы пищеварительная система со страху не отбила у тебя аппетит, и заканчивает письмо врачу такими словами: когда дышать очень тяжело, а погода мрачная, я считаю полезным смотреть на картины.

В конце письма помещена сноска, где издатели сборника писем цитируют забавный лимерик, написанный ею ранее об этом враче:

Он перелистывает страницы, те распахиваются. Она услышала, что в Париже один русский врач полностью вылечивает больных чахоткой, облучая рентгеновскими лучами их селезенку. Он утверждает, что уже вылечил пятнадцать тысяч человек. Она пытается выяснить, где взять деньги на этого врача, который и впрямь пользуется большим авторитетом и, конечно же, очень богат. Он присылает ей письмо, в котором рассказывает, сколько стоят его сеансы, или процедуры. Он употребляет слово «геризон».

Она пишет подруге на Рождество 1921 года, что это слово сияет.

Ричард не знает, что означает «геризон».

Он ищет в гугл-переводчике.

Исцеление, излечение.