О субординации позабыли еще весной 1917-го. Рядовые не отдавали честь, курили в строю. Штатские тоже перестали относиться к начальству с почтением. Как-то на станции Гребенка некий железнодорожник похлопал Муравьева по плечу. Тот не стерпел фамильярности: «Скажите ему, что если он еще раз осмелится положить руку на плечо главнокомандующего, то будет убит»[686]. Муравьев вообще был щедр на приказы о расстрелах, а его действия отличались не только жестокостью, но даже какой-то истеричностью. Однажды он крикнул Виталию Примакову: «Как ты смеешь мне возражать?!» Примаков в царской армии не служил, что такое субординация – еще не усвоил, а потому ответил командиру спокойно и дерзко: «Потише, Муравйов». Тогда Михаил Артемьевич одной рукой схватил Примакова за горло, другой начал доставать браунинг. От верной гибели Примакова спас капитан Павел Егоров. Он просто оттащил Муравьева от Примакова. Командующий в ярости кричал: «Арестовать его, отвести в арестантский вагон». Примакова обезоружили и повели к вагону. Но тут Муравьев опомнился и велел Примакову вернуться. Извинился, отдал ему оружие и расцеловал. Примаков не без оснований решил, что имеет дело с человеком неуравновешенным, чрезвычайно нервным и попросту ненормальным[687]. Впрочем, именно Муравьев первым вольно или невольно ввел в армии манеру нарочито грубого, хамского, жестокого обращения с подчиненными, которую будут перенимать у него другие красные командиры. Так, Дмитрий Жлоба, уже став комдивом, мог выпороть плеткой даже командира полка[688].
«Вообще у Муравьева были планы Нерона»[689], – говорил на следствии большевик Сергей Моисеев. Не совсем понятно, что именно имел в виду товарищ Моисеев. Муравьев все же не поджигал Киева, не участвовал ни в состязаниях, ни в публичных оргиях. И все-таки нельзя не отметить: Муравьева, как и многих удачливых военачальников времен Гражданской войны, сравнивали с Наполеоном. Но вот сравнения с Нероном удостоился, кажется, он один[690].
Однажды Муравьев разозлился на нерасторопность своей секретарши и пригрозил отдать ее «на изнасилование солдатам»[691]. Таким же наказанием он пригрозил телеграфистке, что передала в Киев сообщение о приходе большевиков.
В смутное время революции жизнь военачальника часто зависела от личной охраны, и уж на своих телохранителей Муравьев не скупился. Его личную охрану составляли матросы и красногвардейцы, точнее, как выразился Ефим Исаакович Лапидус, «сливки красногвардейцев, которым место по-настоящему на виселице или по меньшей мере в тюрьме. Все его чины были настоящими разбойниками»[692].
Муравьев передвигался в специальном поезде из пятнадцати вагонов, где между прочими были вагон-салон и вагон-ресторан – роскошь, о которой уже забыли командующие. Зато в бою Муравьев подавал пример солдатам. Лично садился за пулемет, под артиллерийским огнем поднимал в атаку цепь бойцов, как это было при штурме Киева. «Его сухая фигура, с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, – мне вспоминается всегда в движении, сопровождавшемся звяканьем шпор, – писал Антонов-Овсеенко. – Его горячий взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражался он высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал всегда самозабвенно. <…> Своим пафосом он напоминал Дон Кихота…»[693]
Вероятно, Михаил Муравьев не был выдающимся стратегом. Его действия часто были рассчитаны лишь на удачу, на эффект внезапности. Киев он будет штурмовать, не имея никаких разведданных – разведку в своей армии он так и не наладит. Но сила Муравьева была в другом. Бесстрашный, честолюбивый, энергичный и предприимчивый, он сумел превратить почти небоеспособную массу в армию. Для зимы 1917–1918 года это было настоящим подвигом, на какой оказались не способны прославленные русские генералы, герои мировой войны.
Трудно сказать, как правильно называть войско Муравьева. Рабоче-крестьянской Красной армии еще не было даже на бумаге. Формально существовала старая Русская армия, хотя воинские звания уже были отменены. В документах Муравьева иногда называют «бывшим подполковником», иногда просто «подполковником», иногда, по ошибке, «полковником». Себя он гордо именовал «главнокомандующим» или просто «командующим армиями».
