Молодой рабочий Н.С.Хрущев, избранный в рутченковский Совет рабочих депутатов[725] (сам еще не большевик, в партию он вступит в 1918 году), агитировал за большевиков, прибегая к простым и доходчивым словам: «Никита Сергеевич популярно объяснил им, что большевики – это значит долой войну, долой министров-капиталистов, а шахты, заводы – все это будет наше, рабочих»[726].
Просто, ясно, убедительно выступал в Киеве большевик Ян Гамарник, будущий начальник политуправления Красной армии: «Мы, большевики, за мир без аннексий и контрибуций! Мир хижинам – война дворцам! Да здравствует товарищ Ленин!» После выступления рабочие и солдаты окружали его плотным кольцом, шли с площади, сомкнув ряды, с пением «Смело, товарищи, в ногу!»[727]. Украинский социал-демократ Исаак Мазепа с грустью признавал: «…в народной массе говорилось: мы все большевики»[728].
Большевики пользовались темнотой и наивностью мужиков в шинелях. Появился слух, будто Генеральный секретариат так назван, потому что там генералы заседают. Так молва приписала социал-демократу Винниченко и его коллегам генеральские погоны.
Из повести Бориса Антоненко-Давидовича «Печать»: «Я прекращаю ети сказки буржуазные!.. Довольна мы натерпелись от всяких там радов и енеральских секретареві…»[729] – заявляет солдат в потертой фуражке без кокарды. Скорее всего, дезертир, разагитированный большевиками.
Большевистские агитаторы старались не напрасно. Уже зимой 1917–1918-го украинские солдаты откровенно издевались над Радой, над украинскими интеллектуалами, что пытались построить украинскую государственность. Мужики хотели только оставить поскорее фронт и вернуться в родное село. Вернуться как можно скорее, чтобы не пропустить передел земли.
Из книги Константина Паустовского «Повесть о жизни»: «Из Чернобыля надо было ехать сорок верст на лошадях через сосновые леса и сыпучие пески. Лошади брели шагом. Поскрипывали колеса, от старой сбруи пахло дегтем. Возница – маленький “дядько” в худой коричневой свитке – все спрашивал:
– Там в Москве, безусловно перед вами извиняюсь, ще не слышно, когда произойдет вселенское разрешение?
– Какое разрешение?
– Чтобы хлеборобам самосильно пановать над землей. А панов и подпанков гнать дрючками под зад к бисовой матери»[730].
Народ ждал раздела панской земли. Селяне начинали делить огромные латифундии Потоцких, Браницких, Сангушек, Уваровых, Горчаковых. Большевики этот раздел одобряли, одобряла и Рада. Но Рада стремилась все сделать по закону, без погромов, без насилия и, по возможности, выкупив землю у собственника (за счет государства, конечно). Вопрос о земле должно было решить Украинское учредительное собрание. А народ ждать «учредилки» не собирался и панов не жалел. В Гуляй-Поле местный совет во главе с анархистом Махно легко и просто решил эту проблему. Уже в сентябре 1917-го «трудящиеся Гуляйпольского района в своем дерзании стать полными хозяевами свободы и счастья в жизни <…>, за аренду помещикам не платили денег, взяли землю в ведение земельных комитетов, а над живым и мертвым инвентарем до весны поставили своих сторожей в лице заведующих, чтобы помещики не распродали его. Да удержали за собой контроль над производством…» – вспоминал Нестор Махно[731]. Это еще Нестор Иванович умолчал о методах «работы» с помещиками.
Агитаторы Рады взывали к патриотизму, к гражданскому долгу, говорили о батькивщине, но недальновидные и уставшие от войны крестьяне охотнее слушали большевиков. «Настроение войск (и украинских) сильно большевистское, и большевистски настроена деревня»[732], – писал из Полтавы академик Вернадский.
Самым сильным, самым авторитетным и удачливым большевистским агитатором стал Леонид Пятаков, старший брат уехавшего в Петроград (служить в Госбанке) Георгия.
Леонид почти всю войну сражался на германском фронте, был награжден четырьмя солдатскими Георгиями. Высшее образование в те годы открывало путь в офицеры, но Леонида, как человека неблагонадежного, в звании не повышали. Сейчас, в 1917-м, это оказалось большим плюсом. В Киевском гарнизоне он был самым популярным и самым авторитетным человеком. От природы деятельный, настоящий пассионарий, он все силы положил на агитацию в казармах.
Мы почти не знаем, как выглядел Леонид Пятаков тогда, в последние и самые важные месяцы своей жизни. С фотографий на нас смотрит строгий юноша в круглых очках, еще студент Киевского политехнического института. В 1917-м Леониду было под тридцать, а после трех лет войны он должен был выглядеть старше своих лет. Но не было, видимо, времени у товарища Пятакова перед фотографами позировать.
С лета 1917-го авторитет и влияние Леонида Пятакова стремительно росли, он оставил далеко позади своего брата – профессионального революционера Георгия. За четыре месяца бывший инженер и бывший солдат стал одним из самых влиятельных политических лидеров Киева. С августа он входил в Киевский комитет РСДРП(б), 27 октября возглавил Киевский ревком, в декабре избран во Всеукраинский ЦИК Советов (в Харькове).
