Украинцы наблюдали происходящее с беспокойством, затем – с тревогой, с ужасом. В конце концов решили действовать.
Почти накануне Рождества, в ночь с 24 на 25 декабря, к усадьбе Пятаковых на Кузнечной улице пришли несколько вооруженных людей. Леонид, который на равных говорил с простыми солдатами, обычными мужиками, на самом деле жил в двухэтажном флигеле господского дома. В ту ночь там же ночевали брат Леонида Михаил Пятаков с женой, их сестра Вера, а также некто прапорщик Золотарев. От громкого стука в дверь все всполошились: «Мы украинские солдаты, будем делать обыск»[733], – послышалось из-за дверей. Понимая, что открывать смертельно опасно, Пятаковы решили связаться с Генеральным секретариатом. Михаил уже звонил по телефону, но то ли к аппарату никто не подошел, то ли нападавшие оказались расторопнее. Дюжие украинцы высадили двери. В дом ворвалось полтора десятка солдат, вооруженных шашками, револьверами и карабинами. На шинелях солдат не было знаков различия, зато многие носили папахи с красным верхом – так одевались казаки из куреня красных гайдамаков, недавно созданного Петлюрой. Один из солдат, впрочем, назвал себя «вольным казаком». А командиром этого отряда был некий хорунжий в фуражке с желто-голубыми лентами, в брюках с желтыми лампасами.
В доме солдаты устроили не обыск, а погром. Что не могли и не хотели взять с собой, разбивали или рубили шашками. Перерубили и телефонный провод. Мужчин стали бить прикладами, столкнули с лестницы вниз. Пытались дознаться, кто из них Леонид. Когда тот назвался, солдаты, избив Золотарева и Михаила Пятакова, увезли Леонида в неизвестном направлении. Увезли полуголым. Он едва успел накинуть пальто, а вместо сапог или ботинок обуть сандалии.
Только три недели спустя, 16 января 1918 года, неподалеку от станции Пост-Волынский нашли тело Леонида Пятакова. На голове – след от удара саблей или шашкой, ладони изрезаны, фаланги пальцев разбиты, на левой стороне груди огромная глубокая рана. Врачи, проводившие экспертизу, решили, что у еще живого Пятакова пытались вырезать сердце, а он хватался руками за шашку, пытаясь защититься[734]. Леонид Пятаков стал первой жертвой петлюровцев.
Рада дистанцировалась от этого преступления, украинские власти уверяли в своей непричастности, но вряд ли им многие верили. Георгий, узнав о смерти брата, дал клятву бороться за двоих. До победы коммунизма во всем мире, конечно.
Гибель Леонида Пятакова не остановила большевизации войск. У Рады не нашлось своего Муравьева, чтобы навести порядок. Микола Порш на роль военного руководителя явно не годился. Полковник Всеволод Петров был удивлен «пацифистско-плаксивыми» словами этого военного министра, которые совсем не соответствовали обстановке Гражданской войны. Порш так поссорился с генералом Скоропадским, что последний подал в отставку. Между тем его 1-й Украинский корпус мог бы стать основой вооруженных сил республики. Но Скоропадского и его корпуса в Раде боялись не меньше, чем большевиков: а вдруг устроит государственный переворот, разгонит Центральную раду? Командующий Киевским военным округом штабс-капитан Николай Шинкарь прямо говорил о Скоропадском: «Боимся, что он хочет стать гетманом!»[735]
И тогда Порш и Винниченко задумали превратить разваливавшуюся, но все же настоящую кадровую армию в «милиционную», в территориальное ополчение. Худшего времени для такой реформы нельзя было и представить.
Понять их безумные, самоубийственные действия невозможно, если не представить обстановку осени–зимы 1917 года. Дисциплина, субординация считались наследием проклятого царизма, «демократизация» армии – величайшим достижением революции. И украинским солдатам эти «достижения» очень нравились.
А ведь в распоряжении Рады были и офицеры, и генералы, и даже созданный еще при Петлюре Генеральный штаб во главе с генералом Бобровским. Но это были генералы без армии. Реального влияния на положение дел на фронте они оказать не могли. К тому же неясно было, кто кому подчиняется, кто кем командует? Скажем, командующий Киевским военным округом штабс-капитан Шинкарь или командующий войсками Левобережной Украины подполковник Капкан? При обороне Киева путаницы добавится – в дело вмешается комендант города Ковенко, человек решительный и отважный, но вообще не военный (по профессии – инженер).
Муравьев наступал на Киев с 8500 или 9000 бойцов. У Рады только на Левобережье Днепра было больше 16 000, а сражаться оказалось некому. Те полки, что не разбежались и еще не были разоружены большевиками, объявили о своем «нейтралитете».
«Мудрыми» действиями Порша и его товарищей по Раде и правительству вооруженные силы Украины были совершенно развалены.
