Украинцы строили свое национальное государство, а потому, едва вернувшись в свою столицу, украинские власти (еще республиканские) взялись за украинизацию быта, общественной жизни. Русские вывески над дверями магазинов, школ, институтов, банков меняли на украинские. Над правительственными учреждениями повесили желто-голубые украинские флаги, в самих этих учреждениях – «объявления о запрещении говорить на иной “мове”, кроме державной»[1218]. Делопроизводство следовало бы тоже перевести на украинский, но это было трудно: чиновники украинского не знали. Однако спрос рождает предложение, и вскоре откуда ни возьмись появилось множество новоиспеченных переводчиков: «Бумаги писались на русском языке, затем переводились на украинский, и когда попадали в другое учреждение, куда были адресованы, то слова переводились иногда искаженно…»[1219] Квалификация переводчиков часто была сомнительной, словарей не хватало, поэтому переводчикам случалось подбирать украинские слова приблизительно, так что перевод иного текста порой требовал «личных объяснений с переводчиком»[1220].
Недовольны были русские, но и свидомые украинцы возмущались. Вместо языка Шевченко в деловых документах появилась какая-то «невозможная макароническая мова», что складывалась из искаженных украинских слов и русских слов, плохо переведенных на украинский при помощи словарей[1221].
Гетман сохранил украинский язык в качестве государственного. Соответственно, делопроизводство приходилось по-прежнему переводить на украинский. На практике все зависело от начальства. Скажем, «хитрый хохол» Борис Бутенко (министр путей сообщения) провел украинизацию на железных дорогах, а екатеринославский губернатор Черников приказал вести делопроизводство на русском языке[1222].
У русских украинизация вызвала отторжение, презрение, ненависть и просто смех. Язык, который еще недавно слышали разве что из уст торговки бубликами, теперь стал официальным, его приходилось учить, стараться говорить на нем. Это злило русских людей. Снова заговорили о «галицийском языке», выдуманном то ли поляками, то ли австрийцами: «Искусственный язык, который никто не понимал, еще больше удалял правительство и его агентов от населения»[1223], – писал генерал Мустафин.
Протест был не политическим, а бытовым, повседневным, но такой протест гораздо важнее политического. Он говорит о противоборстве не между режимами, а между народами и народными культурами. Украинский язык стали называть «собачьим» и всячески издеваться над украинской речью.
На слух русского человека и правильный-то украинский кажется забавным; теперь же его намеренно перевирали, заостряли комичные, с точки зрения русского, обороты. А поскольку многие русские, даже прожив всю жизнь рядом с украинцами, их языка не знали, то начали просто фантазировать на сей счет, выдумывать «украинские» слова и выражения. Команда «ружье на караул» будто бы переводилась на украинский как «железяки до пузаки хоп» (свидетельство Владимира Ауэрбаха)[1224]. Украинская речь и украинские фамилии стали для русского человека источником комического. Вспомним хотя бы Милицу Андреевну Покобатько из «Мастера и Маргариты» или Болботуна из «Белой гвардии», а также образованные от украинских и якобы украинских фамилий глаголы: «…жена напетлюрила. С самого утра сегодня болботунит…» – не говоря уж о прилагательных: «болботуновы пули», «болботуновы пулеметы», «болботуновы поступки»[1225].
Читатели «Белой гвардии» хорошо помнят знаменитого кита-кота[1226], зрители «Дней Турбиных» – не менее знаменитый диалог гетмана с его адъютантом Шервинским:
Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.
Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (
Гетман. Говорите по-русски![1227]
На самом деле адъютанты Скоропадского хорошо говорили по-украински. Но взгляд Булгакова на украинский язык, пристрастный и злой, для русского киевлянина и харьковчанина, для петербуржца и москвича вполне типичен. «Я не смеюсь над украинцами, хотя мы, люди русской культуры, в глубине души враждебны всякой “мове”, – писал Виктор Шкловский. – Сколько смеялись мы над украинским языком. Я сто раз слыхал: “Самопер попер на мордописню”, что равно: “Автомобиль поехал в фотографию”. Не любим мы не нашего. И тургеневское “грае, грае, воропае” не от любви придумано»[1228].
