На вооруженную борьбу с немецкими оккупантами поднялись не русские офицеры, профессиональные военные, а именно украинские крестьяне. Горожане в большинстве своем и не помышляли о вооруженном сопротивлении германцам. Сытая неволя лучше голодной свободы.
Зимой 1917–1918-го на всю многомиллионную Украину воевать готовы были только несколько тысяч идейных и пассионарных гайдамаков и большевиков. Остальные были счастливы вернуться домой, ограбить и выгнать помещиков и зажить так, как только мечтали: без власти, без начальников, без панов. И зажили. Та зима была голодной в Петрограде, страшной в Киеве, а народ деревенский наслаждался изобилием (в 1917-м был богатый урожай) и свободой.
В конце февраля 1918-го отряд Всеволода Петрова наступал на Киев. Проходили мимо села, где народ гулял на деревенской свадьбе. Крестьяне пригласили солдат присоединиться к веселью и очень удивились, узнав, что солдаты идут воевать. Какая война? Она же давно закончилась! Поразительно, но еще в марте 1918-го, на II Всеукраинском съезде советов, по словам Антонова-Овсеенко, «крестьянские депутаты вначале были настроены явно против борьбы с немцами»[1243].
Немцы очень скоро разбудили патриотизм украинцев. Даже самая дисциплинированная оккупационная армия рано или поздно станет ненавистна местному населению. Сначала немцы вели себя корректно, за продовольствие платили марками, потом – карбованцами, но постепенно почувствовали себя хозяевами в богатой славянской стране. Хлеб, сало, домашнюю колбасу могли забрать просто так, по праву сильного.
После победы Скоропадского русские, польские, украинские помещики начали возвращаться в свои имения. Отбирали назад «социализированную» землю. Требовали от крестьян компенсации за разграбленные дома и разбитые окна. Если мужики землю не отдавали, в село приходили немецкие каратели и наводили свой порядок. Крестьян пороли шомполами, зачинщиков расстреливали. Даже гетманский министр должен был признать, «что немцы самым беспощадным образом грабят Украину, берут и скупают всё, что можно»[1244]. Уже в мае 1918-го крестьяне во многих селах Полтавской губернии «вынесли постановления о том, чтобы истребить всех, кто ездил в Киев избирать гетмана»[1245].
Немцы не ожидали сопротивления. Украина была для них громадным курортом, где можно было отдыхать от тягот мировой войны. Товарищи на Западном фронте должны были завидовать им. Там, во Фландрии, в Пикардии, в Артуа и Шампани, был ад: газовые атаки, наступление сотен английских танков, сотен тысяч английских, французских, американских солдат. Пока немцы погибали в окопах Западного фронта, их собратья на Украине закусывали малороссийским салом самогон, конфискованный у подольских, волынских, полтавских селян. И селяне вспомнили наконец, что это те самые германцы, что еще недавно травили их газами, расстреливали из пулеметов, вспарывали животы штыками.
Я давно заметил, что нынешний интеллигентный читатель испытывает скуку, как только речь заходит о крестьянах. Если читатель успел окончить вуз в далекие советские времена, то при словах «крестьянин», «селянин», «мужик» в его памяти воскреснут поездки «на картошку», позднесоветская деревня. Самые энергичные и работящие давно разъехались по городам, остались-де алкоголики и тунеядцы. «Что это был за колхоз, в котором собрались словно бы вредители…» – скажет герой повести «Старикова гора» советского писателя Николая Никонова.
Но это еще что! Постсоветская деревня намного хуже. Сколько там алкоголиков и наркоманов, которые не хотят, да и не могут трудиться даже за хорошие деньги. «Деревенскими андроидами» называет их герой романа «Блуда и МУДО» современного русского писателя Алексея Иванова.
