Разочарование в народе, который оказался таким «злым», «грубым», «неблагодарным», было едва ли не всеобщим. Даже академик Вернадский в своих дневниковых записях склоняется к социальному расизму и признаёт правоту расиста Гобино, мыслителя уже тогда просто одиозного: «Идеи Гобино не так уж неверны, – пишет Вернадский. – Равенство людей – фикция, и, как теперь вижу, фикция вредная. В каждом государстве и народе есть раса высшая, творящая творческую созидательную работу, и раса низшая – раса разрушителей или рабов. Несчастие, если в их руки попадает власть и судьба народа или государства. Будет то, что с Россией. Нация в народе или государстве состоит из людей высшей расы. Демократия хороша, когда обеспечено ею господство нации. А если нет? Равенства нет, и надо сделать из этого выводы»[1330].
Но Вернадский еще сомневался, а Булгаков уже убежден в собственной правоте. Шариков будет прямым литературным потомком дворника из «Белой гвардии», что чуть было не схватил, не погубил Николку Турбина. Интересно, что этот дворник лишен этнографических украинских черт. И разговор с ним возможен только один: «Желто-рыжий дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:
– А, ваше благородие! Ваше…»[1331]
С петлюровцами и такой разговор невозможен. Это не шариковы, это монстры, отвратительные чудовища: «За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад»[1332].
Длинные халаты (в «Алом махе» они названы больничными халатами), как ни странно, не выдумка писателя. 2-й курень синежупанного полка действительно носил темно-синие больничные халаты. Синежупанный полк был набран из солдат 1-й и 2-й «синежупанных» дивизий, сформированных немцами из военнопленных украинцев. Немцы распустили эти дивизии еще в апреле 1918-го, большинство солдат разбрелись по домам. В ноябре–декабре 1918-го несколько сотен бывших синежупанников примкнули к повстанцам. Петлюра велел сформировать из них полк, но сформировали только курень, то есть батальон (большинство синежупанников остались сидеть дома, на полк солдат просто не хватило). Второй курень пришлось формировать из других повстанцев. Крестьянскому войску Петлюры не хватало обмундирования, а потому второй курень и одели вместо шинелей или жупанов в больничные халаты. Их шили тоже из темно-синего сукна. «Тазами на головах» Булгаков назвал вовсе не немецкие, а французские каски, которые носили солдаты второго куреня[1333].
Все украинское, национальное выглядит у Булгакова отталкивающим. Даже украинский народный музыкальный инструмент отвратителен: «Страшные, щиплющие сердце звуки плыли с хрустящей земли, гнусаво, пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками»[1334].
Петлюровцы страшны все вместе на петлюровском параде, но по отдельности каждый из них еще страшнее, еще гаже. Трое грабителей, явившихся к Василисе, строго говоря, не петлюровцы. Это всего лишь бандиты, очевидно, откуда-то с Подола. Однако они грозят фальшивым петлюровским мандатом, разговаривают на смеси русского с украинским и называют себя «казаками» («Выдай казаку носки»). Они часть того же петлюровского мира, мира босхианских чудовищ. Один походит на волка, а не на человека. Другой, долговязый гигант, «румян бабьим полным и радостным румянцем». Третий – сифилитик, разлагающийся живой труп «с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой»[1335].
Если мы даже прибавим к «Белой гвардии» и «Алый мах», и рассказ «Я убил», все равно найдем разве что один более-менее симпатичный образ. Это тридцатилетняя красавица Явдоха, столь привлекательная, что даже стареющий Василиса едва удерживается, чтобы не прикоснуться к ней. Но прелесть этой обольстительной женщины – инфернальная, сатанинская. Настоящая киевская ведьма: «Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, как ведьма на горе»[1336]. А раз так, то прекрасная Явдоха могла бы обернуться и отвратительным чудовищем вроде панночки из «Вия». Булгаков умел учиться у Гоголя, да и в демонологии разбирался отлично.
