Конечно, планам белых существенно мешали как объективные (отчаянное сопротивление большевиков, их мужество и военное искусство), так и субъективные обстоятельства. Врангель был в сильнейшей ссоре с Деникиным и его начальником штаба Романовским. Он не стеснялся даже подрывать авторитет командующего. Донцы генерала Сидорина, освободив от красных Область войска Донского, не хотели идти дальше: пусть там «кадеты» воюют с красными за свою «Русь» и Москву. Командующий Добрармией Владимир Зенонович Май-Маевский (российский зритель знает его по образу генерала Ковалевского из популярного некогда фильма «Адъютант его превосходительства») был отличным полководцем, бесстрашным солдатом, но сильно пьющим человеком. И чем больше были успехи его войска, тем больше он спивался. Закусывал генерал, как в старые добрые царские времена, семгой, балыком, икрой и даже омарами[1602]. Его личный адъютант Макаров (прототип капитана Кольцова из «Адъютанта его превосходительства») спекулировал спиртом и сахаром.[1603] Большевикам он в то время, видимо, еще не служил, зато успешно добывал для командующего ви́на и закуски. Белогвардейский офицер Борис Штейфон характеризует Макарова как человека «малоинтеллигентного», «полуграмотного», «без признаков даже внешнего воспитания». Писал Макаров с такими грамматическими ошибками, что его бумаги приходилось править начальнику штаба армии[1604]. Но ему всё прощали за умение наилучшим способом организовать «отдых» его превосходительства генерал-лейтенанта Май-Маевского. Впрочем, у донского генерала Сидорина было не лучше. Его штаб напоминал кочующий ресторан: «Все были пьяны: и сам Сидорин, и начальник штаба армии»[1605].
Но все-таки главной причиной стало отсутствие резервов, а резервы, как признал сам Деникин, были брошены на борьбу с разнообразными повстанцами на Украине – как с националистами Зеленого, Петлюры и Омельяновича-Павленко, так и с интернационалистами Махно.
Этот анархист причинил белым больше вреда, чем все петлюровские атаманы. Спасаясь от белых, Махно ушел на Правобережную Украину, где почти без патронов, со множеством раненых попал в окружение под Уманью (с севера и запада были петлюровцы, с востока и юга – белые). Но Махно договорился с петлюровцами, разжился у них оружием, отдал на их попечение своих раненых и атаковал 4-ю пехотную дивизию генерала Слащева, замкнувшего кольцо окружения. Пехоту посадил на тачанки и вместе с конницей проделал марш, который удивил белых: за 11 дней – 600 верст, по тем временам – невероятно. Махно прорвался на Левобережную Украину, захватил Мелитополь, Бердянск, Мариуполь. В Бердянске махновцы взорвали артиллерийские склады Добровольческой армии. Остановили отряды повстанцев всего лишь за сто верст до Таганрога, где размещалась ставка Деникина. Главком Вооруженных сил Юга России бросил на Махно чеченцев, терских и донских казаков. Это было как раз в середине октября 1919-го, когда казачья и горская конница пригодилась бы в боях с Будённым. Но деваться было некуда: война с украинскими селянами разрушила тыл Добровольческой армии.
Пусть читатель забудет стереотипы нашего времени. Сто лет назад украинский крестьянин-махновец был противником куда более серьезным, чем, к примеру, абрек с Северного Кавказа. «Гоголевская Украина. Добродушно-ленивая. Парубки, хороводы, дивчата со звонкими песнями. Где она? – спрашивал Аркадий Гайдар в своей ранней автобиографической повести. – Нету! Кипит, как в котле, разбурлившаяся жизнь. Решетятся пулями белые хаты, неприбранные стоят поля. А по ночам играет небо отблесками далеких пожаров»[1606].
Гайдар знал по книжкам гоголевскую Украину, но не знал Украины шевченковской. А между тем она бы ему понравилась, в «Гайдамаках» он узнал бы знакомую ему страну:
Украинский народ будто вернул себе свою славную и страшную молодость. Петлюровцы и махновцы были достойны козаков и гайдамаков прошлого. Штаб-ротмистр Чеченской конной дивизии Дмитрий де Витт писал, что «махновцев расстреливали поголовно, благодаря чему и случаи сдачи с их стороны в плен были чрезвычайно редки. Они дрались упорно, после чего разбегались по домам и, не нося отличительных знаков, легко растворялись среди сочувствующего им населения, выжидая удобного случая, чтобы снова ударить на нас с тыла»[1607].
