Чрезмерно разросшаяся Центральная рада превратилась в дискуссионный клуб, где активное меньшинство (а его составляли русские и еврейские партийные функционеры) вполне могло «“заговорить” косное большинство»[577]. Пожертвования многих тысяч украинцев не могли заменить нормальную налоговую систему, вертикаль власти отсутствовала. Показательно скромное, даже убогое материальное положение украинской власти. Рада занимала всего несколько комнат Педагогического музея. Кроме нее, в том же здании размещалась так называемая школа летчиков: «Небольшая группа русских офицеров, которые ничего не делали в этой школе, однако упорно, намеренно занимали под личные помещения все залы, чтобы только не отдать их украинцам»[578]. Генеральный секретариат, первое правительство обновленной Украины, размещался в двух закутках, где, судя по каменному полу и раковинам в стенах, еще недавно находились туалеты. Министры сами перепечатывали на машинках собственные же приказы, потому что в их распоряжении не было «ни чиновников, ни делопроизводителей, ни даже сторожа»[579].
Осенью 1917-го отношения Киева и Петрограда снова расстроились. Генеральный секретариат и Рада настаивали на украинизации армии. На пост командира 1-го украинского корпуса предложили генерала Павла Скоропадского, но Временное правительство его не утвердило: слишком правый и слишком украинец. В Киеве очень хотели восстановить военный секретариат, что было для Временного правительства просто недопустимым. Последней каплей стала декларация Генерального секретариата о выборах в Украинское учредительное собрание. В этом шаге Петроград справедливо увидел новую угрозу украинского сепаратизма. Винниченко и еще несколько генеральных секретарей вызвали в столицу, и они покорно поехали. Позднее Винниченко писал, будто сразу по приезде в Петроград получил сведения, что «в петроградской тюрьме уже были готовы камеры для генеральных секретарей»[580].
Путешествия из Киева в Петроград для пассажиров вагона первого класса были еще сравнительно безопасны. Однако поезд тащился по железным дорогам больной революцией страны очень медленно. Винниченко с товарищами прибыли в Петроград только утром 25 октября 1917 года. На перроне их не встречали ни правительственная делегация, ни тюремный конвой. Идти было некуда. Вокзал уже патрулировали красногвардейцы. Временному правительству оставалось лишь несколько часов, а сам Керенский выезжал из Петрограда на автомобиле американского посольства: «…“грозная” власть разлетелась на все стороны, как стайка вороватых воробьев»[581].
В 1917 году из русских политических сил только большевики поддерживали Раду и все украинское национальное движение. Ленин однозначно одобрял и I универсал, и созыв Второго войскового съезда (в пику Керенскому), и автономию Украины. «Уступите украинцам – это говорит разум, ибо иначе будет хуже, силой украинцев не удержишь, а только озлобишь. Уступите украинцам – вы откроете тогда дорогу к доверию между обеими нациями, к братскому союзу их как равных!»[582] – призывал Ленин со свойственной ему настойчивостью и какой-то яростью, что чувствуется даже спустя сто лет. Право наций на самоопределение было важнейшим лозунгом большевиков, краеугольным камнем их программы решения национального вопроса. И Ленин не упускал случая напомнить, что к украинскому народу этот лозунг относится в первую очередь: «Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов»[583].
В преимущественно русском Екатеринославе все партии были против I универсала Рады, обвиняли украинцев в шовинизме и сепаратизме. И только большевистская газета «Звезда» писала, будто большевики «по-братски протягивают руку украинскому народу»[584]. В Киеве на первомайской демонстрации 1917-го большевики обменялись приветствиями с огромной колонной сторонников Центральной рады, красные и «жовто-блакитные» казались стороннему наблюдателю верными союзниками[585]. Но союз был временным, а трогательное единство – мнимым.
Вопреки воле Ленина и Сталина, который уже считался в партии признанным специалистом по национальному вопросу, русские большевики на Украине относились к украинскому движению осторожно, даже враждебно.
