Довольно скоро личивины свернули со льда Турьи на приток, который повел прямо в глубь леса. Следы множества копыт с двумя ледоходными шипами говорили о том, что этим-то путем личивины и явились почти к самому Угору. И вот уже густо засыпанные снегом деревья сомкнулись за спиной, вокруг была сплошная белизна зимнего леса и два десятка чудных, нелепых и пугающих фигур людей-волков. Прямичев, даже Угор – все это ушло так далеко, что казалось невероятным, словно осталось в другом мире. И как теперь Громобой ее найдет? Она была уже совсем близко, еще немного – и показался бы Угор… Но теперь он позади, позади, и теперь Веселина уже не нашла бы к нему дороги, даже если ее и отпустили бы…
Князь Волков! Ее везут к какому-то Князю Волков, и Веселина с мучительным усилием старалась сообразить, кто это может быть. Вроде бы что-то такое она слышала… Помнится, дед Знамо Дело рассказывал, что у каждого звериного племени есть свой князь, как у людей, и что он – оборотень, может быть зверем, а может – человеком. Да, ведь княгиня Смеяна – дочь как раз такого оборотня, Князя Рысей. И к такому-то чудовищу ее собираются доставить. Зачем?
Наверняка они в своих лесах приносят жертвы своим зверям-предкам. Веселине совсем не хотелось оказаться жертвой каким-нибудь священным волкам, чувства тревоги и беспомощности быстро перерастали в отчаяние. Давно ли, если подумать, она проснулась в тихой горнице боярыни Нарады и увидела движущиеся женские тени, огонь двух лучин? Сегодня утром! Невероятно! Берегинин ключ, золотое море, Моровая Девка, дуб и белая уточка возле Синего камня, Сивый Дед и теперь личивины… И это все – в один день? Этот день вместил в себя, казалось, целый век, не дав Веселине ни разу передохнуть. Душа изнемогала под грузом этих воспоминаний; одно перетекало в другое, так что даже грань было трудно заметить, и этот тревожный пестрый поток никак не кончался, не давал ей покоя. И сейчас она со всей ясностью осознала, что уже давным-давно ее жизнью правят какие-то внешние безжалостные силы, и власти их не видно конца. Когда же она вырвется от них на волю и заживет как прежде, безмятежно и весело? Но она уже почти и не помнила своей прежней жизни. Она больше не живет за себя, за Веселину, дочь Хоровита с Велесовой улицы, она живет за кого-то другого. И она уже не властна это изменить. Это началось давно, она не заметила перемены, пока не стало поздно… да и раньше ее ничто не спасло бы. Это ее судьба, она родилась с этой готовностью стать чем-то другим и с самого рождения была бессильна изменить этот путь… Слезы текли по щекам от горестного открытия, и Веселина вытирала лицо о холодный мех косматой накидки на спине личивина, пахнущей дымом.
Однажды дружина остановилась на отдых: развели костры, наломали лапника, лошадей пустили обгладывать ветки кустарника. Веселине предложили вяленого мяса, но она только глянула на него и помотала головой: от тряски, усталости и страха ее мутило, и мысль о еде была противна. Ей дали какой-то жесткий кусок хлеба, и она с усилием откусила от него раза два. Неизвестно, сколько еще ехать.
Под вечер, когда начинались сумерки, приехали к жилью. Прямо у реки, служившей дорогой, стоял личивинский поселок: три длинных бревенчатых дома без окон, с дымовыми столбиками над дверями. Навстречу всадникам высыпала целая стая собак, десятки детей и женщин; все они были смуглы, круглолицы, скуласты и темноволосы. И вид этих лиц утешил и подбодрил Веселину: все же это были люди, а не оборотни. При виде Веселины все обитатели поселка подняли радостный крик: похоже, тут о ней знали и ее ждали. Она ничего не понимала, но уже и не пыталась: уж слишком она устала за этот бесконечный день.
Ее провели в самый большой из трех домов и устроили в дальнем от входа конце, возле огромного очага, выложенного камнями в земляном полу. Тут было душно, но тепло, и Веселина почти упала на груду мехов, которую ей указала сморщенная, темнолицая, косматая и увешанная амулетами старуха. Похоже, она была здесь главной, потому что даже тот вожак, который привез Веселину, обращался к старухе с большой почтительностью. Веселина почти не смотрела по сторонам, ей хотелось одного: тишины и покоя. Даже собственная судьба ее сейчас не занимала, ей хватало только того, что прямо сейчас с ней уже ничего не будет происходить. От напряжения долгой скачки, от усталости, страха, голода и долгого блуждания по холоду она была совсем разбита. В горле саднило, болела голова, и не было сил шевельнуться. Даже если завтра ее и собирались приносить в жертву, сейчас ей это было безразлично, да и воображение от усталости совсем притупилось и не верило ни в какие ужасы. Женщины предложили ей горячий брусничный напиток, и она выпила его, не открывая глаз и грея ладони о глиняную чашку. Еще ей принесли творог из козьего молока и какую-то горячую кашу, но на это она не стала и смотреть и вскоре уснула, как провалилась.
