– Федор… – чуть запнувшись, проговорила она и почувствовала, что опять краснеет. – Ты ведь понимаешь, что сейчас вообще не тот момент…
– Момент, может, и не тот. Но я должен быть рядом с тобой, поддержать.
Олеся решительно открыла дверцу и вышла из машины. Однако, прежде чем закрыть ее, она нагнулась и, заглянув в салон, сказала:
– Я должна сделать это сама, ты прав. Но рядом со мной быть не нужно, иначе я сломаюсь. А мне сейчас нельзя, я нужна отцу. Но все равно – спасибо тебе, Федор.
Она захлопнула дверцу и пошла к подъезду, чувствуя, как провожает ее взглядом Мезенцев.
Поднимаясь по лестнице, Олеся все думала, с каких слов начать разговор с отцом, как подготовить его к этой убийственной новости. Но, едва встретившись с ним глазами в коридоре, поняла – отцу нужно говорить только правду. Иного он не примет.
Зажмурившись, она сделала шаг вперед, сняла руку отца с обода колеса, сжала и твердо произнесла:
– Папа, мы должны серьезно поговорить.
Пальцы отца, зажатые в ее ладони, вдруг стали холодными, и он произнес только два слова:
– Это Максим?
– Папа…
– Олеся, скажи мне правду – в той машине был Максим?
– В какой машине? – внутренне холодея, спросила она.
– В новостях сказали, что рано утром при погоне разбились подозреваемые в нападениях на коллекционеров и антиквара Канунникова. Я узнал машину – это «девятка» Славки Жилкина.
– Это не его «девятка», по базе она числится за другим человеком.
– Конечно. Но машина эта – его, просто оформлена на двоюродного брата. Мне Макс рассказывал. Но ты не ответила – он был… там?
– Да, папа, – тихо проговорила Олеся, боясь смотреть в лицо отцу.
– Где он? В изоляторе? – Иван Валерьевич говорил абсолютно спокойно, так, что Олесе на миг стало очень страшно.
– Нет, папа… он… застрелился прямо там, на месте…
– Вот и хорошо, – так же спокойно сказал отец и аккуратно высвободил свою руку из Олесиной. – Вот и хорошо, – повторил он, разворачивая коляску по направлению к кухне. – Ты бы пошла куда-нибудь, Лисенок, – вдруг попросил он жалобно. – Не хочу, чтобы ты меня таким видела. Я напьюсь сейчас.
– Папа!
– Не бойся, Лисенок, все будет в порядке. Но ты уходи. Я должен этот позор пережить в одиночестве. За меня не волнуйся. У меня есть дочь, ради нее я это переживу.
Иван Валерьевич запретил хоронить сына рядом с отцом и женой. Он так и сказал Олесе:
– Не хватало еще.
И она подчинилась, попросила найти место подальше от семейного захоронения. Спустя год поставила там небольшой памятник, хотя отец возражал, чтобы их фамилия значилась на могиле убийцы. Олеся решила по-своему.
С Федором Мезенцевым они собирались пожениться, тем более что Иван Валерьевич испытывал к будущему зятю почти родственные чувства.
О Максиме они никогда не говорили, и только однажды, приехав на кладбище убрать могилы матери и деда, Олеся решила навестить брата. К ее удивлению, на могиле Максима кто-то сидел. Подойдя ближе, она увидела знакомую широкую, чуть согнутую спину – это был отец. Его костыли, при помощи которых он передвигался уже больше полугода, лежали рядом, прислоненные к оградке.
Олеся замерла, не зная, что ей делать, но потом, присмотревшись, поняла, что отец плачет. Она подошла ближе, села на лавку рядом и взяла его за руку. Иван Валерьевич, прикрыв второй рукой лицо, попытался отвернуться:
– Не суди меня, Лисенок…
– А я не сужу, папа.
– Какой бы ни был – он мой сын. Моя кровь. И моя вина на всю жизнь.
Олеся промолчала, хотя не была согласна с этими словами. Отец воспитывал их одинаково – так почему Максим решил преступить закон, который призван был защищать? Они выросли вместе, но в конце концов, оказались по разные стороны этой реки. Олеся, как и отец, считала, что Максим совершенно верно оценил ситуацию и в последний момент сумел выйти из нее единственно правильным способом.
Осуждать отца не имело смысла – да и права такого у нее тоже не было. Единственное, что могла Олеся Вадис, – оказаться достойной своей фамилии и не сворачивать с того пути, что выбрала для себя еще в детстве вслед за дедом и родителями.
– Анюта, детка, не надо употреблять мороженое сразу после огненного чая. Это вредно для эмали зубов…
Укоряющий голос ее бабушки из забывающегося прошлого всплыл так явственно и отчетливо, что она даже испуганно оглянулась.
Нет, не было за спиной бабушки. Ее уже давно не было. За спиной в два ряда стояли крепкие дубовые столы с такими же крепкими дубовыми стульями. А за рядами столов и стульев – окна от пола до потолка.
Огромные голые стекла холодно поблескивали, транслируя белоснежную картину ледяной зимы. Снег не просто лежал на земле, укрывал дома курортной деревни, горы и деревья. Он, не останавливаясь, сыпал с неба уже несколько дней. И с того места, где она сидела у барной стойки с мороженым и огненным чаем, не было видно вообще ничего: ни гор, ни деревьев, ни лыжной трассы, ни канатной дороги. Ничего!
