На Викторе тельник полосатый, с дырой на груди, в дыре – тело, бледное, как просаленная обёрточная бумага. Волосы, как у хиппи, свисают на плечи, светло-каштановые. Пышные – помытые недавно – в баню вчера тока ходили. В спортивных лоснящихся штанах, с ярко-зелёными широкими, как на генеральских брюках, лампасами. На ногах зимние ботинки, не зашнурованные, с вывалившимися языками. Суток трое, похоже, не брился – проступает по щекам и подбородку, с глубокой вертикальной ямочкой на нём, пепельно-рыжая щетина. Лицо в крупных, как семена конского щавеля, веснушках, больше под ними кожи, чем без них, чуть не в одно пятно, почти сплошные. Нос вздёрнутый, раздвоенный на кончике, словно пинцет, и с широко открытыми, как у примата, ноздрями. В Ялани норки говорят, не ноздри. Брови и ресницы – будто опалённые – белёсые. Глаза жёлтые, как у рыси. Губы тонкие, баклажанного цвета. Улыбчивый. С Черёповца, как он с гордостью произносит, родом. Электриком там, часто об этом говорит он, работал на каком-то крупном заводе. Его Электриком за это и прозвали. Ещё и потому прозвище это за ним утвердилось, что нередко приезжающие из «Северных сетей» действующие электрики отрезают провода, от столба до его дома, за неуплату. Они уезжают, а Электрик, разувшись, зима на дворе или лето, залазит без специальных когтей и страховочного пояса на столб и возобновляет проводку, кляня во всеуслышание магнатов и олигархов всех национальностей. «Ток, – говорит, – любой держу, хоть языком лизну, мне по фиг». – «Поэтому, – говорит на это Рая, – мозги и высохли… как порошок. Уже не булькают, а шелестят».
Телевизор – то заработает, то выключится – будто живёт сам по себе. Никто на него в доме сейчас внимания не обращает.
Рая командует:
– Флакон, подай-ка вон стакан… для Коли. Ему – штрафной, чтоб не опаздывал!
Нельзя сказать, что Рая трезвая как стёклышко, но и что пьяная – не скажешь. Слегка – то ли ещё со вчерашнего не погрустнела, то ли уже с утра сегодня принятое повлияло на её отзывчивое настроение – весёлая. В шерстяных, вручную, наверное, вязаных, бежевого цвета рейтузах. Без юбки. Тонконогая, как бабочка. В больших, мужских, выше колен, палевых валенках с завёрнутыми голенищами – хлябают на ногах, когда ходит: приподними Раю, валенки на полу стоять останутся – так представляется, и как она в них только бегат. Бегучая, говорит про неё Электрик. Худая, но грудастая, по замечанию яланцев наблюдательных. Одна часть – грудь, другая, равная, – всё остальное, а вместе сложенное – Рая. В оранжевом длинном свитере, поверх которого на серебряной цепочке висит старинный медный крестик криновидный. В розовой мохнатой мохеровой шапке – и тут, в избе, её не снимает, в ней, наверное, и спать ложится. Ногти розовые, с проплешинами – лак на них отшелушился – словно перезрели. «Часто ими, – жалуется Электрик, – на моей роже вензель оставляет, как на чеке». Лет Рае сколько, неизвестно. Меньше шестидесяти, больше двадцати – на выбор в этом промежутке; годы Раю не волнуют – ни свои, ни чьи-то – так кажется, чем-то иным – вселенским, может, – озабочена. На лице её явные, ещё и теперь легко различимые следы бывшей женской привлекательности, ныне куда-то отлетевшей и оставившей место, где обитала и отпечаталась, чему-то постороннему, но прочно уже обосновавшемуся, – что уж теперь ничем не сгонишь, только смертью. Лицом она похожа на Лису Алису, сыгранную актрисой Еленой Санаевой.
И постоянно улыбается – всему довольна.
Сели Коля и Электрик за стол, чем только не заставленный – грязной посудой, в основном.
Телевизор в очередной раз включился. Депутат какой-то говорит осудительно про оппозицию.
– Сам дурак! Заткнулся бы! – в сторону телевизора кричит Рая.
Заткнулся депутат – экран погас у телевизора.
Гриша от печки говорит:
– Нас бох – Есь. Так мы его называем: Есь. Небо – его ко́за. Сыбко строгий. Но на землю не спускатса. А богиня наса Хоседэ – та мозет съесь и твою дусу.
– Козу! – хохочет Рая. – Козу на розу намотаю!
– Видел я следы, – говорит Гриша, – круглые, как сковородки.
– Чьи следы-то?! – спрашивает Рая.
– Не Бога, конесно, Его не увидис, – говорит Гриша. – Хоседэ.
– А сколько пил до этого, не помнишь?!
– В тайгу хозу когда, не пью. Ни капли. А разговор медвезый понимаю.
– Он понимает! – кричит Рая.
– Сесно слово. Кобей мой, Глыза, – как ни в чём не бывало продолжает Гриша, – насол одназды белогу. Подступаю я к белоге, слусаю. Миса, говорит, медведиса, скока нам есо лезать тут в тесную обнимку? Долго, Маса, говорит ей медведь. Осень долго. Если нас не убьёт Мунгалов Гриска.
Рая хохочет:
– А она, Маса, время у него, у своего Мисы, не спрашивала?! Сколько часов-то…
– Нет, не спрасывала, – говорит Гриша.
– А они твою речь понимают?!
– Понимают!
– Да уж. Тебя и мне-то понять трудно! – кричит Рая. – А я была, к твоему сведению, учительницей русского языка в старших классах, в Витебске!
– Ты чё орёшь-то?.. Мы тут не глухие, – говорит Электрик.
