– Понимаю, – согласилась Беренгария и хихикнула: – По-моему, произойдет изрядный скандал. Все скажут, что принцессу Наваррскую держат в черном теле. Как дочь короля, я обязана таскать на себе десяток унций тяжелого золота с самыми яркими камнями. А тут – какое-то серебро… Но я все равно надену то, что вы, Серж, выбрали. Кстати, взгляните на вашего рыцаря. Кажется, он дуется на меня из-за невнимания. Вы не станете ревновать, если я некоторое время прогуляюсь с сэром Мишелем?
– А если стану? – задал некуртуазный вопрос оруженосец, чем в очередной раз подивил Беренгарию, не привыкшую к подобному хамству.
– Тогда это будет еще забавнее, – фыркнула она. – Ладно, не сердитесь. Я буду гулять с господином де Фармером недолго, а потом вновь порадую вас своим обществом.
Небольшая процессия двигалась к порту. Мишель, по светским правилам лишь касаясь пальцами перчатки Беренгарии, вовсю куртуазничал, развлекая прекрасную наваррку забавными историями, невыспавшийся Гунтер зевал и разглядывал сицилийских горожан, а Казаков, быстренько купив у разносчика сладостей орехи в меду себе и германцу, только усмехался.
«Варварские времена, похуже Хлодвига, – думал он. – Вспоминая родимый двадцатый век и видя здешнюю свободу нравов, начинаешь ощущать себя человеком. Блин, да чтобы у нас дочь короля и предполагаемую невесту английского монарха отпустили гулять в город с совершенно незнакомыми людьми?.. Без всякой охраны? Тут попомнишь принцессу Диану, царствие ей небесное… Телохранители, куча репортеров, следящих за каждым шагом, папарацци, опять же… Ну и времечко! Теперь угодил в имиджмейкеры августейшей особы… Красота нашего нынешнего положения в том, что жизнь здесь невероятно проста. Я еще у Дрюона читал, будто Филипп Красивый запросто шлялся по Парижу, и ничуть писателю не верил. А оказывается, короли и принцы действительно разгуливают по улицам и в общем-то ничем от обычных людей не отличаются».
– О чем беседовали с ее высочеством? – преувеличенно любезно осведомился Гунтер, желая нарушить паузу.
– Ай люли, се тре жоли, – поэтически высказался Казаков, но вернулся к прозе: – О современной моде на драгоценные металлы. Ничего обязывающего. Пытался вести себя прилично, не матерился, на ноги принцессе не наступал. Кажется, произвел благоприятное впечатление. На экзотику ее, что ли, потянуло? А вообще девочка симпатичная и какая-то категорически не средневековая.
– В смысле – отнюдь не скованная? – уточнил германец. – Так они здесь все такие. Дворянство отличается от простецов только бoльшей образованностью и своим особенным кодексом поведения. Я в Лондоне познакомился с принцем Джоном, так он выглядел ничуть не величественнее любого пьянчуги-рыцаря, промотавшего в кабаке последнюю кольчугу. Человек как человек, только изволь относится к нему более-менее уважительно.
– Я все больше разочаровываюсь, – вздохнул Казаков и чуть досадливо сплюнул на камни мостовой: – Только не в двенадцатом веке, а в литераторах, которые его описывали. У Вальтера Скотта король Ричард – образцовый джентльмен, почти святой, а Джон – редкостная свинья и старый скряга. Теперь выясняется, что все наоборот…
– Романтизм, – со знанием дела ответил Гунтер, – есть литературный жанр, склонный к идеализации героев и прошлых времен. Скажи мне, что изменилось от приобретенных тобой новых знаний? Ричард отнюдь не викторианский джентльмен, а просто вояка, следующий законам своего века. Да, он идеальный рыцарь, но и только. Силен, бесстрашен, однако неумен. Неужели ты разочаровался в Беренгарии? Тебе хотелось бы видеть принцессу бледной трагической красавицей, полной условностей и замученной воспитанием? Которая сидит в высокой башне, проливает слезы и дожидается возвращения своего благоверного из Крестового похода? Может быть, такие где-то и есть. Подозреваю, кстати, что подобные типажи обитают в германских провинциальных замках или на самых окраинах Франции. А представители здешнего высшего света… Пойми ты, они обычные люди, и ничего больше.
– Гм… – Казаков откашлялся. – Интересная мысль. Знаешь, с чем я ее увязал? С десятью заповедями Евангелия. Не скалься, ничего смешного! Что такое христианские заветы? Верно, универсальный моральный кодекс, продержавшийся две тысячи лет и еще неизвестно, сколько он будет действовать после нас. Следовательно, слабости человека не меняются со временем, из чего проистекает, что и натура человека не меняется. Мы только накапливали знания, отвергали старые предрассудки, приобретали новые… Но в сущности ничуть не отличаемся от Беренгарии, вон того золотаря или французских солдат, с которыми подрались в трактире. Если Господь Бог дал нам универсальные законы на все века, значит, человек столь же универсален.
– Философ, – усмехнулся Гунтер. – Вот, кстати, универсальный человек, скажи-ка мне, кто ты такой на самом деле? Слово «техник» меня давно перестало удовлетворять, а, судя по твоим намекам и кое-каким умениям, ты научен обращаться не только с механизмами.
