– Вот-вот, – продолжил за Салах-ад-Дина маркграф Конрад, – если бы де Гонтар трудился на благо Рима, меня давно бы отлучили от Церкви и, самое меньшее, тихонько прирезали бы или отравили. Никто в Апостольском граде, кроме двух всем обязанных королеве Элеоноре кардиналов – это наши высшие муллы – не подозревает о замысле. А если узнают до срока, объяснить, что я тружусь во благо Церкви и Веры, не получится – нынешний Папа отдаст приказ и… С курией Ватикана лучше не связываться. У них в распоряжении есть люди почище фидаев Старца Горы, знавал я одного такого… Хитрый сукин сын, да простится мне подобное высказывание. Варвар низкого происхождения, однако невероятно умен и столь же невероятно безжалостен. Сейчас он вроде в Англии… Хотя подобный человек очень пригодился бы здесь, в Палестине.
– Остается лишь уповать на милость Всевышнего и Милосерднейшего, – вздохнул султан. – Надеюсь, все твои подозрения – лишь дань долгой усталости и вечной тяжести, что легла на наши плечи. Итак, ты уезжаешь завтра утром?
– Да. Сначала в Вифлеем, потом через Аскалон домой, в Тир. Мне следует быть поближе к византийским берегам. Как только появятся новости – придет гонец. Я строжайше приказал Шатильону сделать все, чтобы Филипп и Ричард не мешкали, не задерживались в Европе, а как можно быстрее плыли в Палестину. Если выйдет новая задержка – поможет Элеонора Аквитанская. Во Франции и Византии ждут моих писем, и, как только ты атакуешь войско крестоносцев в Святой Земле и отрежешь его от моря, все начнется… Медлить более нельзя.
Хмурая башня Давида помалкивала, как и всегда, слушая беседу двух столь разных людей. Ее залы и переходы были свидетелями многих таинственных разговоров, но сегодня, будь у древнего сооружения лицо, близкое к человеческому, оно выглядело бы крайне озадаченно и ошеломленно. Подобных речей под его сводами не велось никогда доселе, да и будущее не могло принести надежды на повторение таких удивительных слов. Башня приняла в себя еще одну тайну и похоронила ее в желтовато-коричневом камне.
С утра небо затянуло низкими серыми тучами, не предвещавшими путешественникам любых сословий ничего хорошего, а после полудня зарядил дождь. Не быстротечный ослепительный ливень, после которого все кажется новеньким и только что появившимся на свет, а воздух опьяняет, точно молодое вино, но мелкая накрапывающая мокрядь. Она сводила с ума своим монотонным шелестом по сукну низко надвинутого капюшона и, подобно зеленоватой плесени, проникала везде, облепляя вещи скользким тонким слоем измороси.
Наезженная и разбитая тележными колесами дорога к середине дня превратилась в грязевую реку, и Гай слышал, как его конь почти по-человечески вздыхает, в несчитаный раз вытаскивая глубоко увязшие в густом месиве ноги. Промокло все, от суконных плащей до металлических частей на сбруях лошадей и хранившихся в толстых мешках кольчуг, и Гисборн с мрачным весельем размышлял о том, что если до вечера не встретится человеческого жилья, придется снова разбивать лагерь в лесу. Хуже представить нечего: костер не развести, одежду не высушить, кожа седел непременно покоробится и начнет натирать лошадям спины, по бронзовым и стальным пряжкам расползутся пятна ржавчины, а вдобавок придется спать на мокрой подстилке – благодарю покорно!
Здешних мест он не знал, и потому все, что мог сказать о расположении маленького отряда из четырех человек на лике земли – они медленно продвигаются по тракту где-то лигах в двух – двух с половиной от Пуату, родины королевы Англии Элеоноры Аквитанской и столицы одного из древнейших графств Франции. Города, давно оставшегося позади, Гай толком не рассмотрел: приехали вечером, уехали утром. Все, что он успел заметить, – красно-коричневые стены подступивших к самой реке укреплений да длинный гулкий деревянный мост в три пролета над серой водой. Впрочем, как верно сказано, «кто видел один город – видел все остальные».
Мимо тянулся унылый лес, пропитавшийся ненавистной водой до самых корней, да изредка проплывали вдалеке либо башни замка местного барона, либо мелькало скопление грязно-соломенных крыш, означавших деревню. Гисборн затруднялся определить не только свое местонахождение, но и время суток – то ли вечерня, то ли уже давно за повечерие. Солнцу не хватало сил пробиться сквозь свинцовую завесу облаков, а природное чутье назойливо твердило Гаю, что давно пора остановиться, дать лошадям отдохнуть, а людям перекусить.
Сзади раздались ритмичные приближающиеся шлепки и недовольное лошадиное фырканье. Оглядываться сэру Гисборну не хотелось, он терпеливо подождал, когда преследователь поравняется с ним стремя в стремя. Впрочем, Гай догадывался, кто стремится его нагнать, и не ошибся, заметив справа серую конскую морду, тоскливо клонившуюся вниз и ставшую от дождя черной.
