— Ну, это совсем другое дело, — говорит легионер. — Если вы еврей, ваше место в лагере. Но я-то ведь не еврей, я националист. За что же меня сажать в лагерь?
Характерный тип. Он до сих пор еще не разучился разговаривать безапелляционным тоном. Он отвратителен. Отвратительны даже его густые, закрывающие всю верхнюю губу усы, которые он все время подкручивает то справа, то слева.
Два его товарища беспрестанно курят и после каждой затяжки почему-то плюются, так что на снегу вокруг них появляется большой желтый круг. И эти двое считают себя интеллигентами: один из них врач, другой — чиновник из префектуры. Я вижу, что в лагере они быстро опустятся, не будут ни бриться, ни чистить зубы до самого своего освобождения.
Заключенные евреи в панике.
— Что делать? Теперь уж обязательно легионеры отыграются на нас!
Другие подбадривают себя:
— Какие легионеры? Их всего-то три человека. Больше не будет. Эти, наверно, в подпитии обругали Антонеску.
Но в одиннадцатом часу всякие сомнения отпадают: к воротам лагеря подвели новую группу. Человек тридцать, если не больше. Все легионеры. Их привезли из Турну-Северина.
Вскоре прибывает еще одна группа — из Крайовы. Затем еще человек десять под охраной жандармов входят в ворота лагеря. Между внешними и внутренними воротами собралась небольшая толпа заключенных: они с интересом наблюдают за процедурой водворения в лагерь новичков. Майер с моноклем нервно перебегает от одного знакомого к другому. Каждому он задает один и тот же вопрос:
— Что делать? С этими бандитами шутки плохи. Ночью они могут нас прикончить.
— Тем лучше. Человек умирает только один раз. Рано или поздно это ведь все равно произойдет!
Майер с моноклем возмущен:
— То есть как это — тем лучше? Я, например, вовсе не хочу умирать. Почему я должен умереть? С какой стати?
Легионеры у ворот оживлены и даже веселы. Легионеры из Буковины — все как на подбор молодые, высокие парни в остроконечных кушмах и длинных до пят сермягах — подходят к забору, отделяющему их от внутреннего двора, и смотрят на нас.
— Есть тут жиды? — спрашивает один из них. — Мы соскучились по жидовской крови!
Ему отвечает Леон Браву, о котором говорят, что он сам еврей:
— Есть, братцы. Я давно вас жду. Я вам их всех покажу…
Он хотел бы обнять своих «братьев», но не может этого сделать — мешает колючая проволока.
Один из легионеров с подозрением оглядывает Леона Браву и спрашивает:
— А ты сам-то не еврей? Что-то у тебя не очень-то румынская физиономия…
Леон Браву возражает:
— Нет, друзья. Я легионер из Ясс и посажен сюда за легионерскую веру.
Евреи, присутствующие при этой сцене, набрасываются на Леона Браву с криками.
Кто-то из них изловчился и плюнул ему в лицо. Он вынимает платочек, вытирает плевок и говорит сквозь зубы:
— Погодите! Дайте только моим товарищам войти в лагерь. Вы мне за все заплатите!
Снова возмущенные крики, плевки. Дежурный офицер приказывает:
— Немедленно разойтись! Не подходить к забору и к воротам. Буду стрелять без предупреждения!
Люди расходятся, но никто не уходит в свой барак. Все остаются во дворе и издали наблюдают за происходящим.
Толпа легионеров растет. Привезли еще одну группу.
— Эти из Бухареста, — говорит Симон. — Пойдем к забору. Офицер ушел. Интересно все-таки, кого привезли?
Подходим к забору. В толпе легионеров я узнаю бывшего министра просвещения Траяна Брэиляну, бывшего директора газеты «Кувынтул» профессора П. П. Панаитеску, бывшего посла Румынии в Риме Жана Виктора Вожена, идеолога «Железной гвардии» Эрнеста Берню и своего старого знакомого, автора легионерского гимна поэта Радомира.
Траян Брэиляну, сутулый старик с небритым отекшим лицом, выглядит больным и несчастным. В руках у него чемодан и еще какой-то пакет. Рядом с ним — профессор Панаитеску в черном пальто до пят, в каракулевой серой кушме и меховых перчатках. Совсем жалко выглядит Эрнест Берня. Он уселся на свой чемодан, закрыв лицо руками; кажется, он плачет. Один Виктор Вожен держится свободно и даже нагло: он нервно прогуливается взад и вперед, бросая на окружающих презрительные взгляды.
Радомир в сером пальто с меховым воротником, в большой кушме, надвинутой на лоб, лица почти не видно, поблескивают только очки. Он тоже небрит, и я не без злорадства думаю, что автор «Святой легионерской молодости» теперь долго не будет бриться, обрастет рыжей бородой и станет похож на раввина.
Вот уже двадцать лет я знаю Радомира. Он всегда ходит, низко опустив голову, как свинья, готовая рыться в любых отбросах. Впрочем, в те времена, когда он мог открыто щеголять в зеленой рубашке, он высоко задирал голову. Но те времена прошли.
В лагере нарастает напряжение. Ко мне подходят старик Шутц, Майер с моноклем и другие.
— Что делать? Ночью железногвардейцы нас перережут.
— А что вы предлагаете?
Майер с моноклем говорит:
— Запрем двери и попробуем забаррикадироваться изнутри.
— Нельзя. Двери запирать запрещено.
Поняв, что я не могу им дать никакого совета, кто-то из группы говорит:
— Пойдемте к господину Виктору Ефтимиу.
И они уходят к Виктору Ефтимиу.
К вечеру все легионеры водворены в лагерь.
