По лицу Ороша видно было, что он доволен. Но я чувствовал, что дело еще не закончено. Еще не сказано все, что должно быть сказано в этот день. И в самом деле — не успел я об этом подумать, как человек лет пятидесяти, с жидкой бороденкой и длинными, до плеч, волосами подошел ко мне вплотную и спросил:
— Скажи, товарищ, ты — партия?
— Нет, — ответил я. — Партия — это не я.
— Значит, партия — товарищ Орош?
— Нет, — сказал я мягко. — И товарищ Лику Орош — это еще не партия.
Я увидел, что люди прислушиваются к нашему разговору. Человек с жидкой бороденкой продолжал:
— А как же это понимать? Ты не партия. Лику Орош не партия. Кто же она, эта партия, о которой вы все рассуждаете? Вон господин Цепою, приезжая к нам, говорит: «Либеральная партия — это я!» Господин Тырнаву тоже говорит: «Либеральная партия — это я!» Когда приезжает отец Лэстареску, он говорит: «Партия царанистов — это я!» А кто же тогда коммунистическая партия, о которой вы все говорите, да никто ее не видал?
Я повременил с ответом, думая, что на этот вопрос захочет ответить Орош. Но так как он молчал, я сказал:
— Партия — это вы. Все вы, вместе взятые, миллионы таких, как вы, — крестьян и рабочих…
— Не может быть! — сказал длинноволосый и удивленно поднял на меня глаза. — Не может того быть, чтобы все мы были одна партия. О других крестьянах из других сел не скажу. И о рабочих не скажу. Чего не знаю, говорить не буду. Но крестьян из Осики я, слава богу, хорошо знаю. И стало быть, говорю тебе: не может того быть, чтобы все крестьяне Осики была одна партия. Вот, к примеру, господин Ионеску Гэлбяза. Он ведь тоже живет здесь, в нашем селе. Вот он, стоит там, на площади… Говорю тебе, что Гэлбяза не может быть партией. У него не только земля, но и богатые постройки, сараи, конюшни. У него есть лошади, есть овцы. Он мне не партия…
— Вы, бедняки, вы — партия, — сказал я.
— Вон как! Это другое дело…
Я видел по лицам крестьян, что разговор еще не закончен.
Ветер гнул черные ветки деревьев. Ветер хлестал нас по щекам и обжигал лицо. Какой-то человек, уже немолодой, но еще и не старый, все время вертелся вокруг меня и как-то странно перекладывал из одной руки в другую толстенную дубину. Гынж тоже обратил на это внимание и не спускал с него глаз. Неужели человек этот и в самом деле замышлял что-то недоброе? Но вот он наконец решился и подошел ко мне вплотную. И я услышал его хриплый голос:
— Товарищ… а, товарищ? А если и вы, коммунисты, нас обманете? Вы уж извините за такой вопрос. Что нам делать, если и вы нас обманете? Столько раз нас уже обманывали… Что, если вы тоже…
Я спросил:
— А почему вы сомневаетесь?
Человек с палкой посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Как будто он впервые в жизни встретил такого чудака.
— Да как же мне не сомневаться? — искренне сказал он. — Думаете, только я сомневаюсь? Все сомневаются. Такова жизнь.
— Но я спрашиваю о ваших личных сомнениях. На чем они основаны?
— А вы не догадываетесь? Мы, товарищи, сомневаемся во всем. Потому, сколько я себя помню, нас всегда обманывали. Нас обманывали бояре. Потом боярские слуги. Нас обманывали политиканы. А вот теперь появились вы, новая партия, коммунисты. Что, если вы нас тоже обманете? Что нам делать-то на другой день после того, как вы нас обманете? Многие боятся, что так оно и будет — дело кончится обманом. Как только вы укрепитесь у власти, вы сразу заговорите по-другому. Власть ударяет человеку в голову. Власть — она как крепкое вино…
— Да, да, верно он говорит!
Похоже, что человек с дубиной в руке затронул старую рану. Похоже, он выразил то, что думают многие. Орош это мгновенно понял и собрался ему ответить. Но ему не пришлось говорить. Вместо него в разговор вступила женщина, на которую я раньше не обратил внимания, хотя она стояла совсем рядом со мной.
Она тоже была уже немолодая, но и не слишком старая. В вышитом жилете, в длинной юбке и в темной шали. Поражали ее живые угольные глаза. Она вмешалась в разговор, и я с удивлением прислушался: женщина говорила гладко, свободно, легко, не запинаясь и не подыскивая слова. Она обрушилась на человека с палкой и обругала его. Она бранила его почем зря, а он стоял растерянный, даже несколько испуганный и слушал ее. Он пробовал ее остановить, но это ему не удалось. Женщина продолжала говорить почти без передышки. Наконец ему удалось вставить слово:
— Что с тобой, Штефана? Белены объелась, что ли? Я тебя не узнаю. И давно ты стала такой?
— Давно, давно… Ты слеп и не видишь, что у тебя под носом делается. Эх ты, дурак дураком… Хоть и старый, а дурак…
— Стой, Штефана! Погоди минутку, Штефана! Что ты на меня вдруг взъелась? Какая муха тебя укусила? Почему ты ругаешь меня при всем честном народе?
Он словно подлил масла в огонь. Женщина закричала:
