— Я тебя не понимаю, — сказал он Орошу. — Идет у нас теперь классовая война или не идет? А если идет, то почему мы не воспользовались таким удобным поводом, чтобы избавиться от классового врага? Почему мы его не ликвидировали? Так-то лучше было бы…
Орош сначала рассмеялся, потом нахмурился:
— Мы никого не имеем права ликвидировать. Никого… Мы обязаны растолковать людям правду и сделать их своими сторонниками. Быть может, в толпе, которая остановилась перед примарией, и были классовые враги. Но я убежден, что их не так уж много. А остальные — люди темные, невежественные или сбитые с толку, не понимающие, что происходит. Зачем их ликвидировать? Завтра они будут с нами. Во всяком случае, большинство из них.
Цигэнуш, по-видимому, понял, что он перегнул палку. Он лежал, закинув жилистые руки за голову, стиснув зубы, чтобы не кричать от боли. Вдруг он сказал:
— Кажется, у меня снова жар — думаю, градусов сорок, не меньше… В таком состоянии человек может ляпнуть все, что угодно. На другой день он сам ничего не вспомнит…
Все молчали. Только ветер продолжал однообразно завывать за тонкими стенами примарии и время от времени рвать ее ветхую крышу. Только дождь продолжал шуметь за окнами, окутанными непроглядной тьмой осенней ночи.
Я закрыл глаза и снова увидел золотые ворота.
— Скажи мне, Орзу, как ты могла выйти замуж за пожилого человека?
— Он сумел убедить отца и мать, что у него много денег и что это принесет мне счастье: всю жизнь у меня будут деньги, деньги. И я покорилась воле родителей.
— И ты была счастлива?
— Какое там счастье, если он ни разу меня не поцеловал?
— Но почему? Этого я не могу понять…
— Чего тут понимать? Мой муж был одержим с юных лет одной мыслью, одним желанием: разбогатеть. Он работал день и ночь — зарабатывал деньги. Когда ему показалось, что уже заработано достаточно, он отправился искать себе жену. Ему было пятьдесят лет, когда он на мне женился. А до этого он не знал женщин. Он ничего не знал. Ничего не умел. Он зарабатывал деньги.
Я поднимаюсь на крыльцо и вхожу в лавку вдовы господина Акопа. В лавку, над которой висит аляповатая вывеска с синими буквами:
Орзу наполнила тарелку орехами и поставила ее на прилавок.
— Грецкие орехи первого сорта, — говорит она. — Я страсть как люблю грецкие огрехи — они не только сладкие, но и пахучие. Угощайся!
Я попробовал — они и в самом деле были вкусные.
— Моей матери тоже нравились грецкие орехи, — продолжает Орзу. — Акоп посмеивался: «Вы съедите весь мой товар. Оставьте немного и для покупателей». Он был добрым, мой Акоп. Мама его любила. Мне он тоже нравился…
— Отчего он умер? Ведь он не был таким уж старым, мог бы еще пожить, растить своих детей.
Орзу набивает рот орехами, долго жует их, потом отвечает:
— Умер он от сердца. У него сдало сердце. В то утро он встал, как обычно, и ушел в ванную побриться. У него была густая, щетинистая борода, и ему приходилось бриться каждый день. И вот он побрил правую щеку, а когда дело дошло до левой, бритва выпала у него из рук и он упал. Я услышала стук и побежала в ванную. Кое-как перенесла его в комнату и уложила в постель, расстегнула рубашку и даже брызнула на грудь холодной водой… Но было уже поздно… он умер…
Она снова набивает полный рот и начинает медленно жевать. Вдруг кто-то резко открыл дверь, и в лавку вбежал запыхавшийся мальчуган, белоголовый, с прыщавым лицом. Он был без шапки и босой.
— Тетя Орзу, меня мама послала сказать, чтобы вы дали нам в долг свечку и коробочку спичек, потому как мой братан Василе умирает, а мама сказала, что нельзя ему умереть без свечки в руках…
Орзу, видимо, знает мальчика. Она идет к полке, достает свечку и спички и передает их мальчику. Потом она дает ему горсть орехов, но мальчик их не берет.
— Что мне с ними делать, тетенька? Мой братан Василе умирает, а ежели он умирает, то ему уже не до орехов, а ежели он не может есть орехи, как же мне их есть?
Мальчик стремглав выбегает из лавки, оставляя дверь открытой. Мы видим, как он бежит по улице, поднимая пыль своими босыми ножками. Орзу смотрит ему вслед и слабо улыбается.
— Он боится, что его брат Василе умрет без свечки в руках. Таков здесь народ, все очень суеверны, никто не хочет умирать без причастия, без свечки… Когда кто-нибудь собирается умереть, родственники всегда являются ко мне и просят в долг свечи и спички. Я им не отказываю. Они не забывают своих долгов и, как только в доме появляются деньги, расплачиваются со мной. Еще не было случая, чтобы кто-нибудь забыл расплатиться.
Она продолжает жевать орехи и улыбаться.
— Когда умер Акоп?
— Месяцев шесть назад. Может, даже семь…
— Ты не носишь траура?
