— Нет… Покупателям не нравится приходить в лавку, где помнят покойника. Покупатели любят, чтобы хозяйка весело улыбалась и шутила. Бедняга Акоп, он как будто предчувствовал свою кончину и поучал меня: «Если я умру раньше тебя, ты не должна носить траур больше двух-трех дней, иначе ты отвадишь покупателей». Я его не послушалась и носила траур целую неделю.
И она снова улыбается и снова погружает руку в тарелку с орехами.
— А ты почему не берешь?
— Не хочется.
— Ну так я сама их съем. Я не боюсь растолстеть. Мне это уже не страшно.
Она вдруг начинает смеяться. Ее улыбка меня почему-то раздражает, а смех ее мне безразличен.
— Если и растолстею, какое это имеет значение? Я все равно уже не выйду во второй раз замуж. Не выйду… не выйду…
— Почему? Ты же еще не стара. И, наверное, твой Акоп оставил тебе приличное состояние.
— Да, оставил. И от родителей кое-что осталось. Но кто захочет жениться на вдове, у которой шестеро детей? Если б и нашелся такой человек, я сама подумала бы, что он сумасшедший.
— А может, все-таки найдется?
Она снова набивает полный рот орехами. Жует медленно, старательно. Потом говорит:
— У меня шестеро детей. Если бы мой Акоп не умер, я, наверно, родила бы еще шестерых. Может, даже больше… Я тебе нравлюсь?
Вопрос застает меня врасплох. Этого я не ожидал и не могу скрыть смущения. Но надо отвечать, и я бормочу:
— Ничего… Ты выглядишь вполне прилично. Для вдовы с шестью отпрысками ты выглядишь даже очень прилично.
И мы оба смеемся. Орзу смеется даже больше меня. Мне тоже хотелось бы рассмеяться громко, непринужденно, но не удается.
Вдруг мы снова видим в дверях босоногого мальчугана, который приходил за свечкой. У него заплаканные глаза. Бедный малый.
— Мой братан Василе умер, — сообщает мальчик. — Мама не успела вложить ему в руки свечку, он уже умер. Он уже умер… И теперь мама прислала меня взять, тоже в долг, два кило пшеницы, четверть кило сахару и горсть конфет. Мама хочет сварить кутью для покойника. Оставлять моего брата Василе без кутьи никак нельзя, а для кутьи нужны и конфеты. Так что мама просит вас, тетенька…
— Ладно, ладно, — обрывает его Орзу. — Я все поняла, и перестань хныкать. Высморкай нос. Когда у меня умерли отец и мать, я столько не плакала.
Я спросил мальчика:
— Твой брат Василе был старше или моложе тебя?
— Старше. Мама говорила, что сначала она родила его, а потом через семь-восемь минут и меня. У моей мамы всегда рождается двойня. Отец ругает ее за это и даже несколько раз больно прибил, но у нее всегда рождается двойня. Всегда двойня и всегда мальчики.
— Сколько раз уже рожала твоя мать?
— Четыре раза. Теперь она собирается рожать в пятый… Мой брат Василе умер, а она собирается рожать в пятый раз… Но она все равно плачет. Вот отец не плачет, он пока еще ничего не знает. Отец работает далеко, на станции, и узнает только вечером, когда придет домой с работы…
Тетенька Орзу вручает мальчику товары в долг, потом дает ему в придачу большую конфету. Мальчик берет ее и, прежде чем вложить в рот, говорит:
— Она, наверно, сладкая… Это хорошо, потому что с тех пор, как умер мой братан Василе, у меня почему-то стало горько во рту. До сих пор горько…
Когда мальчик наконец ушел, Орзу начинает рассказывать о смерти своих родителей. Ужасная смерть. Они умерли от бешенства, и перед смертью их пришлось связать.
— Всякая смерть ужасна, — говорю я.
— Нет, это не так…
И Орзу продолжает рассказывать о смерти родителей. И продолжает грызть орехи. Когда орехи кончились, она сняла с полки связку сушеного инжира.
— Угощайся! Не хочешь? Жаль. Коли так, придется мне самой съесть всю связку.
Она улыбается, и мне почему-то кажется, что я мог бы убить ее за эту тупую улыбку.
— Я всегда так делаю, — говорит она, — наевшись орехов, приступаю к инжиру. Как арабские женщины… Это правда, что в странах, где растет инжир, живут только арабы?
Она снова улыбается, и у меня снова возникает желание придушить ее.
— Да, правда. Ты еще не забыла то, что учила в школе.
Школа!.. Исчезает лавка Акопа со всем ее содержимым. Исчезает городок Руши-де-Веде… Исчезает тетушка Орзу… Господи боже мой! Исчезаю и я сам… Но не совсем. Остаются глаза. Сам я себя не вижу, но мои глаза видят. Они видят золотые ворота. Ворота открываются. За ними — золотая дорожка. Золотая дорожка моего давно прошедшего детства… Дорожка ведет в школу села Омида. Я вижу своих соучеников и среди них девушку Орзу, веселую девушку Орзу с ярко-голубыми глазами. Стройную и красивую девушку Орзу в ярко-голубом платье… Учитель вызывает меня к доске и предлагает прочитать наизусть стихотворение «Сержант из Васлуй». Я начинаю декламировать, но, почувствовав пронзительный взгляд ярко-голубых глаз, забываю слова и запинаюсь. Учитель озабоченно спрашивает:
— Что с тобой?
— Не знаю, — говорю я, почти плача.
— Можешь выйти погулять, — предлагает учитель. — Иди, успокойся… Ты, наверно, вспомнил кого-нибудь из своих умерших родственников. Верно?
— Да, я вспомнил дедушку.
— А когда он умер?
— Не знаю. Меня еще тогда на свете не было.
Учитель улыбается и делает мне знак, что я могу идти.
