Клементе Цигэнуш спал, а Сармиза тоже вспоминала свое прошлое и жизнь тех, кто был ей дороже всего на свете.
Белая приземистая хата. А за ней река Арджеш. Вечно бегущая вода. С другой стороны хаты — село. А за селом — поле, широкое, кажущееся бесконечным, зимой покрытое белой пеленой снега, а весной и летом травой, колосистым морем пшеницы и ржи, высокими стеблями кукурузы и подсолнечника. На самом горизонте, на востоке, длинный ряд тополей. Весной тополя зеленели и оставались зелеными до поздней осени. Когда убирали кукурузу, тополя начинали желтеть, напоминая издали тонкие языки пламени, дрожащие на ветру. На берегах Арджеша вечно гулял ветер.
Суровое и всегда нахмуренное лицо отца.
Мягкое, но тоже почти всегда хмурое лицо матери.
Здесь, в деревне на берегу Арджеша, Сармиза провела свое детство. Здесь же она научилась отличать добро от зла, радость от печали, смех от плача, день от ночи.
Ее родители редко смеялись. Но и не плакали. Она ни разу не видела. Что бы ни случилось, они не плакали. Так уж было заведено в крестьянских семьях.
Сармиза вспоминала и о своих первых товарищах. Но чаще она вспоминала о весеннем солнце; о реке, в которой купалась; о траве, по которой бегала босиком; о деревьях, по которым лазала, как белка; о журавлях и цаплях, свивавших гнезда на крышах деревенских хат и таскавших туда ящериц и рыбешек в клювах; о перепелах и куропатках; о зайцах и кроликах; о соловьях…
За избой, на скотном дворе, где остро и кисло пахло навозом, жили волы — очень тощие, вечно что-то жующие; был там и плуг, старый и неимоверно тяжелый, и косы, тоже старые, изъеденные ржавчиной, и повозка, ветхая, из кое-как пригнанных досок. Собака, шнырявшая по двору, тоже была костлявая и дряхлая. Воспоминания Сармизы о детстве были пестры, но все они были окрашены бедностью. Среди первых слов, которые она услышала и запомнила, постоянно было и это слово: бедность.
— Бедность нас заедает…
— Бедность нас загубит…
— Как нам избавиться от бедности? Ума не приложу.
— Невозможно от нее избавиться…
— В нашем роду все были бедняками. И отец и дед…
— И в моем роду то же самое…
Однажды около их дома появилось несколько человек, одетых по-городскому. Они вызвали отца и что-то ему сказали. Она слышала, но не поняла ни слова. А отец понял. Он сначала побледнел, потом лицо его почернело. Подняв кулаки к небу, он закричал навею улицу. Казалось, он готов был наброситься на пришельцев, но их было много, и они не боялись отца. Они сами на него закричали, потом один из них, в синем мундире, в синей шапке с козырьком и с ружьем в руках, ударил отца прикладом, и отец упал. Синий человек, которому помогали и другие, связал отцу руки и оставил его на земле связанным. Потом один из пришельцев стал бить в барабан, и вскоре у дома собралась большая толпа.
— Начинаем распродажу! — кричал хриплым голосом один из пришельцев. — Начинаем распродажу!
Из толпы вышли какие-то люди, которые, видимо, тоже приехали из города; у них были кошельки, набитые деньгами.
— Даю за волов столько-то! — сказал один из них.
— Я даю больше, — сказал другой.
Так было продано с молотка все их имущество. Повозка с волами, плуг, ржавые косы. Потом был продан дом. Собака Лабуш осталась, ее никто не купил. Она не стоила ни гроша… Сармиза поняла в тот день, что люди, как и собаки, тоже не стоят ни гроша…
Когда представители власти удалились, мать развязала отца. Она спросила:
— Что ж нам теперь делать?
— Подадимся в город.
— А в городе что?
— Бог поможет, найдем там какую-нибудь работу. Если повезет, не умрем с голоду и вырастим дочку.
Мать ничего не сказала и стала молча собираться в дорогу. Сборы были короткие, все оставшееся у них имущество уместилось в одну торбу.
— Готово? — спросил отец.
— Готово…
Мать взяла узел и взвалила его на плечи.
— А ты возьми девочку на руки… она потяжелее.
— До города далеко. Я понесу ее на плече.
— Можно и на плече.
Лабуш увязался за ними.
— Нам некому его оставить. Пусть идет с нами. Там, где хватит на троих, хватит и на четверых. Там, где терпят трое, будет терпеть и четвертый.
— В городе он попадет на живодерню…
— Это уж как ему повезет.
— Как нам повезет, так и ему…
Дорога была длинной, очень длинной. Девочке казалось, что она тянется до самого края земли.
Из села они ушли на рассвете и шли весь день. Потом переночевали в какой-то роще и снова шли целый день. Она уже не помнит точно, на какой день пути это произошло, но однажды к вечеру они пришли в огромное село. Оно было такое большое, что ему не видно было ни конца, ни края. В этом необыкновенном селе все было необыкновенно: и улицы, и дома. Когда наступил вечер, всюду зажглись фонари.
— Надо попроситься к кому-нибудь на ночевку, — сказал отец.
— Думаешь, нас пустят?
— Может, найдется добрая душа.
И они ходили из дома в дом и просили прибежища на ночь. В трех домах перед ними захлопнули двери, а в четвертом сказали:
— На одну ночь, так и быть, пустим.
Мать вынула из своей торбы последние остатки еды и дала по куску ей, отцу и Лабушу.
— Вы ищете работу? — спросила хозяйка.
— Да.
