— Это нелегко. Многие теперь хотят найти работу в городе. А это не так-то просто. Намучаетесь, пока найдете…
— Хуже, чем у нас в селе, не будет.
К счастью, было еще тепло, и они легли спать на дворе, чтобы не стеснять хозяев. Лабуш спал, свернувшись калачиком, у ног отца. На рассвете мать взвалила на плечи свой узел, отец взял на руки девочку, и они снова отправились в путь. Лабуш плелся сзади, не отставая от них ни на шаг. Он не отбегал больше в сторону, словно понимал, что ему угрожает на каждом шагу какая-то опасность.
Теперь они шли уже не полями, не среди спелых посевов кукурузы и подсолнуха. По краям дороги стояли дома. Это была уже не дорога, а улица, широкая и просторная, но сплошь застроенная домами. Сармиза еще никогда не видела такого множества домов. И никогда не видела такого множества людей. Люди шли по улицам целыми толпами, все это напоминало муравейник, огромный человеческий муравейник. И было очень шумно. Там, где много людей, всегда шумно. Сармиза никогда раньше не слышала такого шума. Она смотрела на людей и удивлялась, до чего они разные: одни были худые, в бедных одеждах, зато другие — толстые, сытые, круглолицые, хорошо одетые.
Они все шли и шли… И чем дальше они шли, тем больше чудес видела девочка с берегов Арджеша, тем чаще приходилось ей удивляться. Они увидели площадь, на которой собралось огромное количество народу. Тут продавали овощи, фрукты, мясо, птицу и многое, другое. Миновав площадь, они вышли к речке, совсем не похожей на Арджеш — вся вода была в темных жирных пятнах. На берегу возвышались горы мусора. Потом они увидели большие дома с большими окнами, в которых были выставлены колбасы и другие вкусные и красивые вещи. А из дверей кабаков доносились громкие возгласы, иногда даже песни. В окно можно было рассмотреть, что там за столиками сидят люди, едят, пьют, горланят песни… И вот наконец они пришли к какой-то огромной церкви. Сармиза никогда не думала, что на свете бывают такие большие церкви. А церковь окружал сад с ветвистыми старыми деревьями. Они остановились передохнуть. И тут Сармиза заметила, что на тротуарах и на брусчатке мостовой сидит много людей. Похоже было, что все они тоже пришли из села. Все сидели и ждали. Чего? Отец объяснил: все ждут, когда придут люди, которым нужны рабочие. Сюда приходят нанимать рабочих. И вот они тоже стали ждать. Ждали отец и мать. Ждал и Лабуш. Он уже не был похож на того пса, которого она помнила дома, в селе. Он стал осторожным и трусливым. И не отходил от них ни на шаг. Девочка хорошо знала повадки собак. В селе ей приходилось видеть и волков. Зимой они блуждали по лесам и полям, но случалось, что пробирались и в самое село. Она слышала, что волки задирают овец и коров. Иногда нападают и на человека, если повстречать их где-нибудь в лесу или в поле. Однако на группу людей они никогда не нападут. Волки, в сущности, боятся людей. Но вот здесь, около большой церкви, на высоком постаменте сидела волчица и, видимо, совсем не боялась толпы, расположившейся на тротуаре вокруг столба. Волчица бесстрашно смотрела на людей. Но не это было самое удивительное. Под ее животом примостились двое человеческих детенышей, и она кормила их. Малыши сосали волчицу. Они никак не могли насытиться.
Наверно, у этой волчицы очень сладкое молоко, подумала девочка. Глядя на волчицу, кормящую детей, Сармиза вспомнила, что она голодна. Если бы она смогла влезть на столб, она отстранила бы одного из этих ненасытных мальчишек и сама попробовала бы молока. И она сказала матери:
— Будь у меня лестница, я бы влезла туда и тоже попила молочка. Это, наверно, добрая волчица, она не кусается…
— Да, она не может кусаться, деточка. Это неживая волчица. И дети тоже неживые. Это статуя. В городе есть еще и другие статуи, ты их потом увидишь.
— Они все неживые?
— Все.
И она снова внимательно посмотрела на волчицу и заметила, что та и в самом деле неживая: сидит неподвижно и не дышит и глаза у нее не мигают. И дети тоже сидят неподвижно, и глаза у них тусклые. Напрасно она им завидовала. Волчица неживая… А если она неживая, тут уж ничего не поделаешь…
Испуганный Лабуш притулился у ее ног, и она тихонько гладила его по спине. Пес дрожал… Может, он дрожал от радости, а может, и от страха — кто знает? Она вспомнила родное село, его ей было не жалко. Жалко было только речку, которая все время словно рассказывала людям какую-то бесконечную сказку, и зеленую траву, блестевшую по утрам от капель росы.
Много людей проходило мимо них. Иные останавливались, молча смотрели на отца, на мать и шли дальше. Среди прохожих были старики и молодые, от некоторых пахло цуйкой. Были тут и цыганки в пестрых шалях, с монистами на тонких загорелых шеях. Были и мальчишки, грязные, оборванные, босые. Они держали в руках корзины или большие лотки и кричали во весь голос:
— Бублики! Горячие бублики! Горячие бублики!
— Плацинты! С брынзой! Горяченькие! Плацинты!
