— Быть этого не может. Ты жила среди коммунистов и не слышала моего имени? Вспомни, прошу тебя, не может быть, чтобы ты никогда не слыхала моего имени. Балота… Генеральный инспектор Балота.
— Нет, не слышала…
Они прижигали ей кончики пальцев горящими спичками. Каждый палец в отдельности, до тех пор, пока спичка не догорала до конца. На каждый палец уходила одна спичка…
Солнце, яркое веселое солнце глядело в окна кабинета. С улицы доносилась веселая городская разноголосица. Сармиза различала даже отдельные слова и выкрики уличных торговцев. Особенно громко кричали продавцы газет.
— Газеты! Газеты!
— Битва за Харьков!
— Газеты! Газеты!
— Наступление на Москву!
— Газеты! Газеты!
— Речь фюрера!
— Последний выпуск! Последний выпуск!
— Лондон в огне!
— Газеты! Газеты!
— Битва за…
В доме напротив были открыты окна, и модная певичка Илинка Фустан, кривляясь и хохоча, страстно вопила по радио:
— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал инспектор.
— Как вам угодно, господин генеральный инспектор. Как вам будет угодно. Ваше желание для меня закон, господин генеральный инспектор.
Инспектор Балота нажал на кнопку звонка. В дверях появился приземистый человек с прыщавым отекшим лицом запойного пьяницы.
— Возьми ее, Белдие, и отведи туда, откуда привел. Будь внимателен! Смотри, чтобы барышня по дороге не сломала себе ногу. Или, чего доброго, не прыгнула в пролет лестницы. Береги ее, Белдие… Учти, ты должен доставить ее в камеру в целости и сохранности.
— Слушаюсь, господин генеральный инспектор. Будет исполнено, господин генеральный инспектор.
Она вышла из кабинета под охраной стражника. Она шла пошатываясь и, подойдя к двери, невольно оперлась о стенку, чтоб не упасть.
— Белдие!
— Слушаюсь, господин генеральный инспектор.
— Возьми ее под руку, а то она, чего доброго, упадет. Барышня немножко того… Она хлебнула лишнего, Белдие.
Это было только начало. На другой день ее снова вызвали на допрос. Уже в другую комнату, помещавшуюся в подвале. Здесь были и франтоватые инспектора и обыкновенные агенты. Они раздели ее и избили до крови. Она теряла сознание. Тогда ей давали несколько минут отдыха, чтобы прийти в себя. Потом все начиналось сначала. Когда она долго не приходила в себя, ее окатывали ведром холодной воды, потом снова избивали, методично, по определенной, как видно, хорошо им знакомой системе. В конце концов они позвали какого-то человека — санитара или фельдшера. Он смыл с ее кожи запекшуюся кровь и помог ей одеться. Сделав свое дело, санитар ушел.
— А теперь, барышня, садись вот сюда.
Это был голос генерального инспектора Балоты. Он прозвучал словно бы издалека, но она сразу его узнала, Самого инспектора она не видела, потому что у нее все мутилось перед глазами. Она попыталась сесть на подставленный кем-то стул, но от прикосновения к нему почувствовала острую боль и снова встала.
— Ну как, девочка, теперь, надеюсь, ты будешь покладистей?
Балота смотрел на нее почти с жалостью. Она молчала.
— Ты напрасно упрямишься. Кончишь ты тем же, чем кончали все остальные: расскажешь нам все, что нас интересует. Если не сегодня, так завтра. Если не завтра, так послезавтра. Или еще через день. А времени у нас достаточно. Нас ведь никто не торопит. Мы будем заниматься тобой до тех пор, пока ты наконец не раскроешь свою пасть.
Сармиза, несмотря на полуобморочное состояние, заметила, что теперь и Балота отбросил свой нарочито любезный тон и заговорил по-другому.
Она молчала. Теперь лучше чем когда-либо она понимала, что если скажет хоть слово, одно-единственное слово, то рано или поздно выложит и все остальное. А она знала не так уж мало. Да, кое-что знала. Стало быть, она должна молчать, молчать до конца, умереть, но не выдать товарищей. Сказать хоть слово — это значило выдать. И она стиснула зубы, стиснула их до боли. И почувствовала во рту солоноватый вкус крови. Этот вкус не был ей в новинку. Еще в детстве, порезав палец, она начинала его высасывать, как ее учила мать. Теперь, как и тогда, кровь была солона на вкус.
— Послушай, Чиобану, неужели у тебя нет сердца? У каждого человека есть сердце. Не может быть, чтобы у тебя его не было. Если ты не жалеешь себя, пожалей нас. Не мучай нас своим упрямством. Мы теряем с тобой целые дни. А ведь у нас есть еще и другие дела. Мы ведь тоже люди. У нас есть жены и дети, которые с нетерпением ждут нас к ужину. А мы вынуждены торчать здесь.
На третий день они били ее по пяткам. Потом втыкали ей иголки под ногти. Потом рвали волосы клещами. На седьмой день ей дали отдохнуть. Но на восьмой день пытки возобновились. Теперь они стали еще более изощренными. Ей сжимали соски маленькими клещами.
— Ты все еще не хочешь говорить, Чиобану?
— Мне нечего вам сказать. Я вам уже все сказала — мне нечего добавить.
