Голоса стали громче. Мощный гул стоял в воздухе, и гул этот был похож на рокот морского прибоя. Все были возбуждены, все по многу раз повторяли одно и то же. Когда открыли собрание, шум продолжался. Сначала выступил Орош. Он был очень краток; он не хотел придерживаться старого обычая: давать людям обещания. Наступила моя очередь, и я тоже старался придерживаться тона Ороша. Очень кстати было то, что я совсем не обладал ораторским талантом. Крестьянам нужна была истина, простая истина. Они хотели знать: как им выйти из нынешнего положения? После войны, которую мы вели сначала против русских, а потом против Германии, пришла засуха и начался голод. Что же теперь делать? Как выйти из разрухи? Как быть дальше? Крестьяне слушали меня молча, и по их лицам я понял, что они смотрят на меня как на диковину. Человек родом из придунайского села выставил свою кандидатуру в депутаты от уезда Телиу… Почему?.. Я подумал: может, Босоанка прав? Зачем я здесь?
Кроме нас, приезжих, выступили и местные ораторы. Каждый торопился высказаться. Каждый говорил о своей жизни, и это были потрясающие по своему драматизму рассказы. Любой из них мог бы послужить сюжетом для романа. Но кто напишет столько романов? И помогут ли романы исправить жизнь их героев?
К концу собрания в зале появился отец Лэстареску. Это был румяный старик с седой бородой и большой плешью. Лицо его блестело от веселья и доброжелательства. Он подошел к Орошу и сказал:
— Очень прошу извинить меня, господин Орош. Прошу извинить за опоздание. Я бы и раньше пришел, но сегодня воскресенье, и я был в церкви… Поскольку я все-таки местный пастырь, я обязан справлять воскресную службу.
Орош пожал плечами, давая понять, что все это его не интересует. Но отец Лэстареску еще не кончил. От Отца Лэстареску несло вином. Он производил впечатление веселого и совершенно счастливого человека. Он Продолжал с воодушевлением:
— Я пришел пригласить вас на обед, уважаемые… Уж матушка моя постаралась, будьте покойны. Обед она приготовила… как вам сказать… обед вполне достойный таких редких и почтенных гостей. Словом, замечательный обед!
Вместо Ороша отцу Лэстареску ответил Клементе Цигэнуш:
— Большое спасибо, батюшка. Премного благодарны, но, к сожалению, мы не сможем принять приглашение — мы торопимся.
— Ну вот еще, что выдумали! Как так можно? Торопитесь? Зачем человеку торопиться? Вот господин префект Бушулянга, к примеру…
— Знаем, знаем. Господин префект Бушулянга никогда не торопится. И времени на обед у него вполне хватает.
Отец Лэстареску казался весьма опечаленным. Он даже поник головой и грустно сказал:
— Суровые вы люди, господин Цигэнуш. Слишком уж суровые. Да, да… А вот господь наш Иисус Христос и его святые апостолы не брезгали добрым обедом. Вот, к примеру, на свадьбе в Кане Галилейской…
В зале послышался смех. Отец Лэстареску укоризненно посмотрел на смеющихся и вздохнул:
— Грех-то, грех-то какой!
Смех в зале усилился. Отец Лэстареску снова посмотрел в зал, хотел что-то сказать, но сдержался и, подобрав полы своей рясы, молча и понуро пошел к двери.
После ухода батюшки слово взял примарь. Жители села Урлэвынт, сказал он, обязательно будут голосовать за коммунистов. В этом можно не сомневаться.
— Не забывайте, товарищи, что Урлэвынт — село Гынжей. А Гынжи…
Я знал, что это не совсем так. Те пятеро, что атаковали нас в лесу, а потом и другие, все те, кто пришел ночью в примарию, сопровождая тела убитых, ведь они тоже жители Урлэвынта. Кто эти люди? Легионеры? Либералы? Царанисты? Во всяком случае, все они наши противники. Отец Лэстареску — либерал. И учитель Борою — либерал. И оба, под носом у Гынжей, занимаются пропагандой в пользу боярина Цепою.
Примарь снова повторил свою любимую фразу:
— Не забывайте, товарищи, что Урлэвынт — родное село Гынжей… А Гынжи…
Кто-то из глубины зала крикнул:
— А Гынжи привели сюда вот этих, чтобы они убивали нас…
Вот
В зале поднялся невероятный шум. Громче всех кричал один из Гынжей — желтый, худой, мрачный, которого я уже давно отличал от его сородичей. Остальные Гынжи, особенно молодые, молодец к молодцу, поддерживали его. Но и противники их были не робкого десятка. Я бы не удивился, если бы началась потасовка. Но Орош сохранял спокойствие. Орош всей мощью своего голоса заставил зал выслушать его. Он сказал:
