— Понесем тебя на руках, как невесту, — сказал один из Гынжей. — Ты ничего и не почувствуешь.
Мы захватили с собой и арестованного. Босоанка шел под стражей гордо и решительно, как будто ничего с ним не случилось. Он словно проглотил палку и даже не делал попыток спрятать голову от дождя. Глядя на него, я подумал: в смелости ему отказать нельзя… Да, смелости и гордости ему не занимать…
Школа, куда мы наконец добрались, шагая по грязи и лужам, была довольно просторной. Мы вошли в классную комнату она была полна народа. На стенах висели географические карты. В углу стояла грифельная доска. Были тут и черные, изрезанные ножом парты, и шкаф с различными учебными пособиями, словом, все, что полагалось. Я спросил учителя, встретившего нас у входа, есть ли в школе библиотека. Он ответил, скорчив смешную гримасу:
— Упаси боже!
Учитель был хилым, низкорослым человеком, с незапоминающимся лицом.
— Вас зовут Борою? — спросил я.
— Да, Борою. Мефодий Борою.
— Вы коммунист?
Он снова изобразил гримасу на лице и ответил!
— Нет, я либерал.
Классная комната была переполнена. На собрание явились даже матери с грудными младенцами. Когда мы вошли, многие встали и приветствовали нас: «Добро пожаловать, товарищи!» Остальные молча сидели на своих местах. Я стал оглядываться и присматриваться к людям. И сразу же почувствовал, как у меня сжимается сердце от жалости и тоски. Это были мои братья. Это были мои товарищи. И они тоже смотрели на меня, на Ороша, на Цигэнуша. Почти у всех, кого я мог разглядеть, были худые, изможденные лица, печальные глаза. Они смотрели на нас… И одежда этих людей вызывала жалость: потрепанные куртки, залатанные штаны, выцветшие рваные рубашки, старые кушмы. Все это давно пора было бы выбросить на свалку. Да, да, давно пора… И все эти люди были моими братьями, моими товарищами…
Я взглянул в окно и увидел, что дождь все еще продолжается. И дождь и ветер. Осень только начиналась, и в зале было много босых людей. Они месили грязь голыми ногами. Теперь они жались друг к другу, стараясь согреться. Когда мы начали рассаживаться, одна из женщин сказала:
— Держитесь-ка лучше от нас подальше, родненькие. Может, вы и не знаете…
Я поторопился прервать ее:
— Знаем. Мы все знаем…
Но женщина считала нужным разъяснить нам все до конца:
— Только бы вы не подумали, что наши бабы ленятся… Коли было бы мыло… Да ведь мыла нету… Хоть бы у кого был керосин, мы бы пообчистились… А то совсем запаршивели… Грабят нас, родненькие… Потому мы и обнищали… С тех пор как мы себя помним, нас все грабят… Вы бы навели порядок и изловили грабителей… Бог вам в помощь, если вы этого хотите…
Женщина неожиданно заплакала. Все смотрели на нее, а она плакала. И, как ребенок, вытирала слезы ладонью… У школьной доски стоял Босоанка. Когда женщина заплакала, он как будто опустил голову. (У него был высокий лоб, изрезанный морщинами.) Один из Гынжей, стоявший рядом, сказал:
— А вот господин Босоанка не плачет. У господина Босоанки всегда сухие глаза. И никогда не бывает слез. И вшей у него никогда не было…
Другой Гынж, стоявший у окна, добавил:
— У него нет ни слез, ни вшей, зато есть пистолеты. Пора бы господину Босоанке обзавестись вшами и отказаться от пистолетов. Может, это и сделало бы его человеком. Может, у него даже появились бы слезы. У волков тоже нету слез — они не плачут. У волков есть только клыки. И змеи не плачут. И гадюки.
Босоанка поднял руку в знак того, что он хочет говорить. Но Гынжи не дали ему сказать ни слова.
— Молчи! — грубо крикнул один из них. — Ишь ты, еще разговаривать собирается. Мы не для того тебя привели, чтобы слушать твои речи. Привели, чтобы народ тебя видел: вот оно — чудище! Вчера ты ранил товарища Цигэнуша. Сегодня ночью стрелял в других людей. Вот и все твои речи… Кто дал тебе право убивать людей?
В зале раздались крики, ругань. Но Босоанка был спокоен, и ему удалось силой своего звучного голоса перекрыть все остальные голоса.
— Я совсем не жалею, что ранил Цигэнуша, — крикнул Босоанка. — Мне уже давно хотелось с ним посчитаться… И мне очень жаль, что мои пули никого не настигли этой ночью. Поверьте, вот об этом я жалею!
Один крестьянин, стоявший рядом с ним, замахнулся, но Орош успел его остановить:
— Не трогай его! Мы отвезем его в город. Он за все ответит перед судом. Мы обязаны уважать законы.
— Мы лучше его знаем — нам его и судить!
— Нет, нет!.. Пусть его судит суд…
Говорили все сразу. Но вот чья-то хриплая, крикливая речь перебила остальные голоса:
— Много лет мы голосовали на всех выборах за Босоанку. И когда он был в либеральной партии, и позднее, когда он стал легионером, он водил нас за нос своими обещаниями. И мы голосовали за него и за его хозяев… И вот после стольких лет… вот результат! Что дал нам Босоанка? Нищету, вот что он нам дал…
— Вшей дал нам Босоанка… Только вшей…
— Неправда!.. Неправда!!!
— Босоанка нам помогал!.. Босоанка нас поддерживал!..
— Как веревка повешенного!..
