Продиктовав свое рондо, поэт замолк. Он устал. Мертвенная бледность покрыла его и без того бледное лицо. Он казался совершенно обескровленным. Так, наверное, выглядят женщины после родов… Пожалуй, с той лишь разницей, что только что рожденные стихи не кричали. Они были записаны на чистом листе бумаги рукой Мельхиседека. Завтра их пошлют в типографию. Лишь после того, как их наберут и опубликуют, они начнут свою жизнь, свою бессмертную жизнь.
Как все это волновало меня! Я был еще очень молод и только начинал писать стихи, но мне казалось, что я рожден быть поэтом. И, как завороженный, я смотрел на живого мэтра.
Наконец кто-то нарушил тишину:
— Это замечательное рондо, маэстро!
Со всех сторон послышались возгласы:
— Бесподобно… бесподобно…
— Какое вдохновение!..
— Какие рифмы!
Тем временем поэт уже несколько пришел в себя. Он снова обратился к сыну:
— Мельхиседек, король красоты, ты все записал?
— Все, отец.
— Ну а теперь… Скажи мне, какая сегодня погода?
— Идет дождь, отец. Небо обложено черными тучами, и идет дождь.
— Хорошо. Записывай…
Теперь я чувствовал, что присутствую уже не только при рождении нового рондо, но при
— Ты все записал, дорогой сын?
— Все, дорогой отец. Без единой ошибки.
— Ну а теперь, сын мой, вспомни, что ты не только король поэзии, но и король щедрости. Угости наших дорогих гостей самыми изысканными яствами…
— Сейчас, дорогой маэстро. Сейчас.
По городу распространялись самые фантастические слухи и легенды о доме поэта, о его семье, о его литературном салоне, а также о его щедрости. Мне приходилось слышать такие рассказы, но я в них не верил. И вот теперь я сам находился в доме Балканского. В комнате снова царила благоговейная тишина. Сумрак все сгущался, в маленьких окнах все печальнее синел умирающий вечер… Мельхиседек, который уходил куда-то, снова вернулся, торжественно неся в руках большой круглый поднос из старинной меди.
— Пожалуйста! Угощайтесь! Угощайтесь, дорогие гости, сколько вашей душе угодно, — пропел король поэзии. — Угощайтесь, пока не утолите свой голод…
И Мельхиседек роздал всем, начиная с самого маэстро, по одной маслине и по одному ломтику хлеба.
Принимая угощение, поэт сказал:
— Маслины! Маслины с южных островов, которыми владели мои прадеды… Хлеб! Он выращен в поместьях, которыми владели мои деды… Несметно богат был род Балканских, таким он и остался…
Поздно вечером, когда мы наконец собрались уходить, поэт неожиданно подарил мне кусочек красного стекла, который он держал в кармане. Я поблагодарил его, а поэт пропел страстно-убежденным и счастливым голосом:
— Это рубин! Он стоит миллионы! Приходи завтра, Леонардо, я буду тебе позировать. Если твой портрет удастся, я подарю тебе жемчуг. Если он удастся, я сделаю тебя богачом!
Выйдя на улицу, я спросил Диоклециана:
— Сколько детей у маэстро?
— Девять. Восемь мальчиков и одна девочка.
— Чем же он их кормит?
— Один бог ведает… Семья живет на случайные заработки. Иногда в доме нет ни корки хлеба. Но это не имеет никакого значения. Вся семья знает, что Балканский — гениальный поэт и что гений при жизни должен страдать… Чем больше он страдает при жизни, тем ярче будет потом его слава.
— А твое мнение, господин Диоклециан? Ты тоже считаешь, что Балканский гениален?
— Он мог бы стать гением. Но этот ужасный город безжалостно пожирает таланты. О, он уже многих сожрал! Теперь он пожирает Балканского.
Я вспомнил строчки, родившиеся в моем присутствии, и сказал:
— Этот человек был гениальным…
Вернувшись в свой чулан, я с новым усердием принялся за неоконченные рисунки. Но так как я не надеялся сравняться с Микеланджело, Леонардо или даже с Рафаэлем, я избегал дом старого поэта. Человек, которого я полюбил всей душой, вероятно, вскоре забыл меня. Сколько разных людей побывало в его доме? Сколько начинающих поэтов, художников, музыкантов присутствовали при этой мистерии рождения поэзии?
…Я поглядел на Ороша. Он спал, и мне не хотелось его будить. Пусть поспит хотя бы до восьми. Впереди у него тяжелый день. Пусть поспит…
Однажды, в холодный зимний день, когда Бухарест был завален снежными сугробами, Диоклециан, которого я снова случайно встретил на улице, сказал:
— Пойдем со мной, архангел. Следуй за мной и не задавай никаких вопросов.
— Но все-таки я должен знать, куда мы пойдем?
— Молчи. Ты будешь доволен.
