— Возможно, что твои замечания справедливы. Но все это не имеет никакого значения. Главное то, что я талантлив. Я почти гениален. И я буду знаменитым писателем. Покойник, которого мы теперь провожаем, это знал. Что касается твоих замечаний, то, судя по всему, ты слишком недавно приехал из деревни. Ты еще деревенщина.
Я молчал. Пусть говорит все, что ему заблагорассудится. Дорога к вокзалу казалась бесконечной. И похоронная процессия навевала на меня отчаянную скуку. Пусть этот гений выскажется. А может, он и в самом деле гениален? Меня он назвал деревенщиной. Возможно, что он прав. Зачем я здесь? Зачем провожаю в последний путь боярина Бордю, которого я и видел-то всего один раз в жизни? Зачем я трачу на это два-три часа моей собственной жизни, ведь они никогда не вернутся… (Ни один прожитый час никогда уже не возвращается.)
Военный оркестр продолжал играть похоронный марш. Я вспомнил, что у этой мелодии есть и слова, смысл которых в том, что покойник уже пресытился жизнью — пора и на кладбище… Процессия приближалась к Северному вокзалу — впереди черный катафалк, за ним люди в черных ливреях, а уж потом все остальные, со скорбно опущенными головами. Замыкали шествие несколько извозчиков.
На Каля Гривицей, людной улице, ведущей к вокзалу, было, по обыкновению, шумно: неслись извозчичьи пролетки, кричали разносчики-олтяне — мальчишки в узких белых штанах и длинных рубахах, с лотками на головах. На этой улице было множество дешевых отелей, бодег и кафе, выполнявших заодно функцию публичных домов. Всюду: перед открытыми дверьми этих заведений и на тротуарах — стояли проститутки. Здесь был особый мир, живой, пестрый, неугомонный…
Скимбашу, заметив, что я здесь свой человек и даже раскланиваюсь с некоторыми прохожими, пришел почему-то в неописуемое волнение.
— Не смей только писать об этом районе, — сказал он.
— Это почему же? — удивился я.
— Потому что я уже задумал отобразить его в большом романе. Это будет великая книга. В ней я покажу все страсти, все горести и все превратности этого мира.
— Очень хорошо. Попробуй. Но ведь такую книгу, в сущности, уже написал Леон Ванич. И сделал это с большим талантом и превосходным знанием дела.
Скимбашу побледнел.
— Когда? — воскликнул он. — Где?
— Роман Ванича называется «Каля Гривицей». Я читал его в рукописи, но он уже принят к изданию у «Сочека».
Скимбашу схватился за голову.
— О мерзавец!.. Он меня погубил! О негодяй! Представь себе, я ведь тоже собирался назвать свой роман «Каля Гривицей». Отличный заголовок, не так ли?
— Ну и что же? Заканчивай свой роман. Читатель сначала прочтет книгу Ванича, а потом твою и скажет: из двух романов о Каля Гривицей лучше…
— Чей?
— Твой, разумеется. Ты же гениален, а Леон Ванич всего лишь талантлив. Правда, он очень талантлив, но от таланта до гения…
Скимбашу мрачно сказал:
— Ты еще насмехаешься?
Написать роман о Каля Гривицей — это и в самом деле была неплохая идея. Как она пришла в голову Леону Ваничу? С тех пор как он приехал в Румынию, а это случилось всего лишь несколько лет назад, он поселился в третьеразрядной гостинице на Каля Гривицей. Каждую ночь там что-нибудь происходило: скандал, или поножовщина, или самоубийство. Отличный наблюдательный пункт для писателя. Леон Ванич вскоре познакомился с самыми живописными обитателями Каля Гривицей. И естественно, начал писать о них роман. (О том, что произошло потом с Леоном Ваничем и его романом, я расскажу как-нибудь в другой раз. Разумеется, если буду жив и у меня будет для этого достаточно времени.)
Мы наконец подошли к Северному вокзалу. Движение остановилось, пропуская траурную процессию: с тех пор как существует мир, покойники всегда пользовались этим правом, им всегда уступали дорогу. Гроб сняли с катафалка и понесли на перрон. Священники, сопровождавшие похоронную процессию — их было трое, они следовали за нами на извозчике, — отслужили короткий молебен. После этого гроб внесли в вагон. Вслед за покойником в вагон вошли мадам Мица и еще несколько человек, близких семье Борди. Все остальные участники похоронной процессии были рады, что наконец освободились от своей печальной обязанности, и, как только поезд тронулся, тотчас же разошлись в разные стороны. Я ушел вместе с Диоклецианом. За нами увязался Скимбашу. Когда мы снова проходили по Каля Гривицей, проститутки, стоявшие на тротуарах, пытались зазвать нас к себе и отпускали в адрес Скимбашу соленые шутки…
Впрочем — довольно… Я не стану рассказывать обо всем, что видел и слышал в тот памятный день. Скимбашу давно умер, точнее, его давно убили. Но я жив, и мне нужно быть осторожным: никогда не следует выкладывать все, что знаешь.
Мы приближались к Каля Викторией. Несмотря на уличный шум, мы снова явственно слышали выстрелы. И снова нам показалось, что стреляют где-то на берегу Дымбовицы, в районе Дялул Спирей. Впереди нас шли художник Антоница и карикатурист Рацэ. Я услышал их возбужденные голоса:
— Стреляют на берегу Дымбовицы, — сказал Антоница. — Стреляют в рабочих. Еще не стемнело, и мы могли бы сделать несколько зарисовок.
