Почему убили людей, которых запечатлел в своем альбоме художник Антоница? От кафе, где мы сидели, до мостовой, на которой лежали тела убитых, было не дальше километра. Полицейские не торопились их убрать. Они даже выставили охрану, чтобы этого не сделали родственники убитых. Пусть мертвые подольше останутся лежать на улице для устрашения живых!
Карикатурист Рацэ тоже сделал несколько зарисовок. И он нам их показал. Карикатурист запечатлел не жертвы, а убийц.
Полицейские!.. Их лица почему-то показались мне страшно знакомыми. Хотя они и были очень разные. Что за наваждение? Пристально вглядываясь в рисунки Рацэ, я наконец понял, почему эти лица кажутся мне знакомыми. Потому что все они напоминают лицо короля Фердинанда: острая бородка, усы в струну, узкие глаза… Да-да, это его лицо, лицо главного убийцы, который и отдал приказ стрелять в живых людей…
Антоница выпил двойную порцию рома и заказал еще одну. Потом еще… Лицо художника побледнело и приобрело желтоватый оттенок, а глаза, наоборот, стали темнее… Мне показалось, что он уже ничего не видит. Продолжая напиваться, он все еще бормотал, ни к кому не обращаясь:
— Убийцы!.. Убийцы!.. Грязные убийцы!..
Оркестр Кристаке Чиолаку исполнил «Звездочку». На эстраде появилась певичка — толстая, круглолицая девица с большими некрасивыми зубами. Вместо серег у нее в ушах болтались золотые турецкие монеты. Она запела, вернее, закричала вызывающе и требовательно:
За соседним столиком критик Катон Боериу медленно пил кофе. После каждого глотка он как будто вспоминал что-то очень печальное и тяжело вздыхал. Таня Тулпина беспрестанно курила и делала вид, будто она не замечает, что сидящий рядом репортер Медик поглаживает под столом ее колени. За другими столиками сидели другие представители того же пестрого и призрачного литературно-артистического мира. Вот композитор Кастиглионе — большеголовый, кудрявый, поражающий своей грубо-великолепной мужской силой. Вот женщина — скульптор Буху. Вот журналистки Лучия Коралиу и Аида Мак, а рядом два молодых начинающих поэта, которым эти журналистки, женщины уже не первой молодости, оказывают покровительство. Женщины выводят этих юнцов в свет, таскают их по ресторанам и кафе, доказывая тем самым, что не только мужчины имеют право содержать любовниц.
Антоница продолжал бормотать:
— Эти рисунки… Эти сегодняшние зарисовки… Может, настанет день, и они войдут в историю…
Над городом, надо всем миром сгущались сумерки. Сумерки были и у меня на душе. Потом наступила ночь. В табачном дыму плохо освещенного зала уже трудно было различить лица, но сквозь шум голосов явственно слышались ругательства. В Бухаресте свирепствовала тогда странная мода осыпать друзей и знакомых ругательствами. Именно это считалось доказательством любви и уважения к ним. Но за нашим столиком ругань носила несколько иной, более прозаический характер.
Я часто бывал в те годы в бухарестских кафе и встречал там немало вертлявых прощелыг, непризнанных гениев, поганеньких лжецов. Но юный Скимбашу, сидевший с нами за столиком, вызывал у меня содрогание. У меня даже мелькнула мысль: не сумасшедший ли он. Услыхав, например, слово «смерть», случайно произнесенное одним из нас, Скимбашу пришел в сильное волнение и заорал на все кафе:
— Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!.. Ни теперь, ни потом!.. Я не хочу умирать!..
Диоклециан, знавший его давно, положил ему руку на плечо и твердо сказал:
— Ладно, успокойся! Я поговорю со старухой и попрошу, чтобы она тебя не трогала. Попрошу дать тебе возможность прожить до той поры, когда наступит конец света. Надеюсь, она мне не откажет — ведь я столько раз рисовал ее портрет.
— А я хочу жить и после того, как наступит конец света!
— Вот этого я тебе обещать не могу, — мягко сказал Диоклециан. — По этому вопросу тебе придется договориться с самим господом богом… Попроси святого Петра — может, он и устроит тебе короткую аудиенцию у господа бога.
Прыщавый юнец все еще не мог успокоиться. Он негодовал:
— Я всегда знал, что ты мерзавец, Диоклециан. Я это знал еще до того, как мы познакомились… Ты мерзавец и хулиган… Другого такого нет на свете…
— Но это же хорошо, — спокойно отвечал Диоклециан. — Ты дурачок, Скимбашу. Если на свете был еще один такой, я не представлял бы никакого интереса. Весь смак в том, что я единственный и неповторимый…
Опьяневший Антоница продолжал бубнить свое:
— Убийцы!.. Убийцы!.. Грязные убийцы!..
Я подозвал официанта и заказал двойную порцию рома. Мне хотелось напиться, но, выпив ром, я не почувствовал облегчения. Все так же ужасен был этот тесный, жаркий зал кафе, в котором то и дело раздавались нескладные, хмельные голоса посетителей. По-прежнему за столом продолжался ничего не значащий, в сущности, крайне пошлый разговор.
