К концу июня небо затянуло облаками – начался сезон дождей; Наоко на какое-то время лишилась возможности выходить на прогулки. Эти утомительные, ничем не заполненные дни даже она переносила с большим трудом. С самого утра не было иных дел, кроме как дожидаться вечера, а едва за окном темнело, непременно доносился нагоняющий тоску шум дождя.
В один из таких холодных дней неожиданно приехала мать Кэйскэ. Узнав о приезде свекрови, Наоко вышла встретить ее к дверям санатория; у входа в тот момент толпился народ – медсестры и пациенты провожали какого-то молодого мужчину. Когда Наоко вместе со свекровью присоединилась к провожающим, стоявшая рядом медсестра тихонько шепнула ей, что этот молодой агроинженер покидает горный пансион самовольно, вопреки настояниям врачей, поскольку хочет, по его словам, довести до конца незавершенные исследования.
– В самом деле? – не сдержала Наоко удивленного возгласа и снова посмотрела на мужчину. Среди присутствующих он один был одет в деловой костюм и на первый взгляд больным как будто не выглядел, но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что он суше и гораздо бледнее прочих пациентов, у которых руки и ноги уже потемнели от загара. Зато в лице его читалась необычайная целеустремленность, какой в других не наблюдалось. Наоко почувствовала к этому незнакомому молодому мужчине почти дружеское расположение…
– Люди, стоявшие у входа, – это пациенты? – с сомнением уточнила свекровь, шагая вместе с Наоко по коридору. – Любой, на кого ни посмотри, выглядит здоровее здорового!
– Может быть, по ним и не заметно, но все они тяжело больны. – Наоко, не задумываясь, встала на защиту обитателей санатория. – Достаточно резкого скачка атмосферного давления, чтобы у кого-то из них неожиданно началось кровохарканье. Когда они вот так собираются вместе, каждый невольно задается вопросом: кто следующий, не я ли? Но все старательно прячут друг от друга невеселые мысли. Так что это не физическая бодрость, это просто бравада.
Наоко забеспокоилась, не захочет ли свекровь высказаться по поводу того, что невестка, рассуждающая столь уверенно и как будто совершенно окрепшая, уже вечность прячется ото всех в горном санатории, поэтому тут же с волнением в голосе поведала, до чего ее саму тревожат нестихающие хрипы в левом легком.
Они прошли в палату, расположенную в дальнем корпусе, почти в самом конце коридора на втором этаже; свекровь лишь окинула беглым взглядом пропитанную запахом креозота комнату и тут же, словно опасаясь надолго в ней задерживаться, проследовала на балкон. Там было прохладно.
«И почему, приезжая сюда, она всегда так горбится?» – думала Наоко, с какой-то неприязнью вглядываясь в спину свекрови, пока та стояла, облокотившись о перила балкона, и смотрела вдаль. Не прошло и минуты, как женщина неожиданно обернулась к невестке. И, заметив на себе отрешенный взгляд Наоко, поспешила изобразить на лице нарочито ласковую улыбку.
Уже через час свекровь засобиралась обратно, уверяя, что непременно должна сейчас же отправляться в путь, поэтому удерживать ее дольше совершенно бесполезно, и Наоко снова пошла к дверям санатория – проводить родственницу. В тот момент ей как никогда отчетливо привиделось в согбенной позе свекрови, которая по-прежнему, будто из страха, ни на секунду не распрямлялась, что-то лживое…
Дожив до зрелой поры, Курокава Кэйскэ постиг наконец, что значит болеть душою за другого человека, приобщившись таким образом к премудрости, известной многим с самых ранних лет…
Как-то в начале сентября его с деловым вопросом посетил на рабочем месте, в Маруноути[80], один дальний родственник, некто Нагаё. После того как с делами было покончено, разговор перешел на личные темы. Тогда-то Нагаё и спросил со странным подергиванием век, каким по привычке сопровождал любой адресованный собеседнику вопрос:
– Говорят, жена у тебя отправилась на лечение в какой-то санаторий? А теперь-то с ней как?
– Да ладно, у нее ничего серьезного! – легко отмахнулся Кэйскэ, надеясь увести разговор в другую сторону.
О том, что Наоко, страдая грудной болезнью, легла в санаторий, мать старалась при посторонних не упоминать, считая это фактом весьма неприятным, и теперь Кэйскэ гадал, откуда о случившемся мог узнать Нагаё.
– Она ведь вроде бы лежит в специальном отделении для тяжелобольных, разве нет?
– Нет, конечно! Ты что-то путаешь.
– Да? Ну хорошо, коли так… Просто я об этом слышал от своей матери, а она, говорит, не так давно обо всем от твоей узнала.
Кэйскэ переменился в лице:
– Не могла моя матушка такого сказать…
С той минуты его уже не отпускало какое-то странное чувство, настроение испортилось, и он распрощался со знакомым.
Вечером, во время тихого ужина, сидя за столом один на один с матерью, Кэйскэ для начала с безразличным видом произнес:
– Нагаё знает, что Наоко лежит в санатории.
Однако мать изобразила недоумение:
– Вот как? Интересно, откуда эти люди могли обо всем узнать?
