Акира, впрочем, ничего не сказал – он с тем же отрешенным видом продолжал изучать пространство перед собой, и только взгляд его на секунду сделался грустен. Он размышлял: неужели нет иного пути, кроме как распродавать по частям земли, составлявшие некогда хозяйство «Ботанъя», судя по всему, самого древнего во всей этой деревушке? Ему было несказанно жаль представителей этого старого семейства – неспособного передвигаться без чужой помощи хозяина гостиницы, его старушку-мать, О-Йо, ее болезненную дочку…
В итоге Санаэ за весь день так и не смогла завести разговор о том, о чем хотела поговорить. Солнце уже клонилось к закату, поэтому она, с видимым сожалением покинув Акиру, первой пошла обратно в деревню.
Акира отправил Санаэ домой в своей обычной суховатой манере и только спустя какое-то время после того, как она покинула прогалину, подумал вдруг, что сегодня она выглядела почему-то особенно подавленной. Он поспешно поднялся на ноги и дошел до того места под высокими соснами, откуда еще можно было разглядеть двигавшуюся в сторону деревни девичью фигурку.
Он увидел залитую вечерним светом сельскую дорогу и Санаэ: она шла в компании молодого полицейского, который, очевидно, нагнал ее по пути и теперь, спешившись, вел рядом с ней свой верный велосипед; человеческие фигурки то сходились вместе, то снова расходились, постепенно становились все меньше, но долго еще не пропадали из виду.
«Теперь ты вернешься туда, откуда изначально пришла, на свое исконное место, – думал оставшийся в одиночестве Акира. – И я, наверное, даже рад этому – я с самого начала желал такой развязки. Я, можно сказать, обрел тебя только для того, чтобы потерять. Сейчас расставание с тобой кажется болезненным. Но глубокое искреннее переживание – именно то, что мне необходимо».
Это мгновенное озарение, похоже, в самом деле воодушевило Акиру: опираясь рукой о сосновый ствол, он с выражением решимости на лице провожал взглядом освещенные солнцем фигуры Санаэ и полицейского до тех пор, пока мог их видеть. А те так и шагали – по разные стороны от велосипеда, и расстояние между ними по-прежнему то сокращалось, то увеличивалось.
С начала июня Наоко стали разрешать двадцатиминутные прогулки, и теперь в те дни, когда состояние здоровья ее не беспокоило, она нередко доходила до раскинувшегося у подножия горы пастбища.
Пастбищный луг тянулся вдаль на сколько хватало глаз. Встававшие на линии горизонта редкие купы деревьев роняли почти лиловые тени, ложившиеся на землю неритмичными полосами. На краю просторных пастбищных угодий паслось обычно около дюжины коров и лошадей: животные щипали траву, переходя с одного места на другое. Наоко огибала пастбище, двигаясь вдоль окружавшей его ограды, и поначалу мысли в ее голове беспорядочно вились, точно порхавшие над лугом желтые бабочки. Однако постепенно они упорядочивались и возвращались в привычное русло.
«Ну почему, почему я согласилась на этот брак? – подумав об этом, Наоко останавливалась и, не заботясь о том, где находится, опускалась в траву. Затем она спрашивала себя, неужели не могла ее жизнь сложиться как-то иначе. – Отчего в то время собственное положение казалось мне настолько безвыходным? Бросилась в этот брак, словно в нем заключался единственный для меня путь к спасению! – Она вспоминала свадебную церемонию. Стоя со своим новоиспеченным мужем возле входа в торжественный зал, Наоко приветственно кланялась молодым людям, которые подходили их поздравить. Она могла выйти за любого из них, но, даже сознавая это, при мысли о стоявшем рядом с ней мужчине, который был заметно ниже ее ростом, испытывала тогда нечто похожее на успокоение. – Куда же пропало чувство душевного покоя, посетившее меня в тот день?»
Однажды, пробравшись сквозь ограду, Наоко зашла довольно далеко вглубь пастбища и обнаружила там, почти в самом его центре, одиноко стоящее высокое дерево. В его очертаниях угадывалось что-то трагическое, и сердце Наоко дрогнуло. Коровы и лошади щипали в тот момент траву на самом краю пастбищного луга, поэтому Наоко, с опаской поглядев в их сторону, решила, что попробует, насколько получится, подойти к дереву поближе. В итоге она так и не смогла разобрать, что это за дерево, но увидела, что ствол его расколот надвое: на одной половине густо зеленели листья, но другая, очевидно, погибала в мучениях, поскольку все ветви на ней – а их было немало – полностью высохли. «Вот и я точно такая же, как это дерево. Наполовину мертвая…» – подумала Наоко, сравнивая две верхушки – одну, покрытую трепещущими на ветру переливчатыми листочками правильной формы, и вторую, совершенно сухую, на которую больно было смотреть.
Впечатленная этим открытием, она прошла обратно до границы пастбища, даже не вспомнив о том, что побаивается коров и лошадей.
