«Воистину, это место – самое подходящее для меня убежище», – размышляла Наоко в первые дни после приезда, когда, поужинав в одиночестве, тихо коротала вечера, глядя из окна на горы и лес. Даже если она выходила на балкон, звуки жизни окрестных деревень доносились до нее, преодолев, должно быть, немалое расстояние, лишь приглушенным шорохом. Иногда неожиданный порыв ветра приносил с собой аромат деревьев. Можно сказать, единственное дозволенное в стенах санатория веяние жизни.
Наоко и сама жаждала уединения – чтобы обдумать неожиданный поворот в своей судьбе. Вплоть до вчерашнего дня ею владело безудержное желание найти такое место, где она обретет покой и сможет отдаться во власть неизвестно откуда взявшегося уныния, – и вот мечты ее начали сбываться. Теперь она во всем могла поступать, как ей хочется, – исчезла необходимость слушать чужие разговоры и улыбаться через силу. Больше не нужно было ни о чем волноваться, не нужно было притворяться и следить за выражением лица.
Какое удивительное воскрешение к жизни, совершающееся в абсолютном одиночестве! Ах, если бы одиночество всегда было таким, как бы она его любила! До сих пор сердце ее, кажется, сжималось от неописуемого чувства сиротливости, и происходило это, когда она оказывалась в семейном кругу, рядом с мужем и его матерью. Только теперь, вынужденная проводить день за днем в горном санатории, предоставленная самой себе, она впервые начала получать от жизни нечто похожее на удовольствие. Радость бытия? Но может быть, это просто ленивая истома болезни и порожденное ею безразличие к жизненным мелочам? Либо своего рода болезненная галлюцинация, развившаяся как непроизвольная реакция на угнетенное существование, только и всего?
Дни проходили в тишине, неотличимые один от другого.
В потоке этих одиноких дней, лишенная всяких тревог, Наоко действительно начала восстанавливать силы, как духовные, так и физические. Но между тем, приходя постепенно в себя, она все отчетливее понимала: то «я», которое теперь возвращалось к ней, в чем-то стало иным, оно отличалось от ее прежнего «я», по которому она так тосковала. Она больше не была юной девочкой прежних лет. Не была одна. Нравилось ей это или нет, но она была замужней женщиной. И хотя предписанные этими фактами обременительные повседневные ритуалы при столь уединенной жизни теряли всякий смысл – не имело никакого значения, соблюдает она их или нет, – но даже теперь продолжали определять ее поведение. Она все так же, будто в комнате вместе с ней находился кто-то еще, не задумываясь, вскидывала брови и изображала на лице улыбку. А иногда могла, не отдавая себе в том отчета, надолго замереть, устремив в пустоту недовольный, словно осуждающий взгляд.
Каждый раз, когда она, возвращаясь мыслями на землю, заставала себя в таком состоянии, она повторяла, не вполне понимая, что имеет в виду: «Еще немного терпения… Еще немного…»
Наступил май. От матери Кэйскэ время от времени приходили длинные письма, полные слов сочувствия и вопросов о здоровье. Сам Кэйскэ писем почти не присылал. Наоко находила, что это совершенно в его духе, и так, в конечном счете, было даже лучше – он меньше ограничивал ее свободу. Даже если она чувствовала себя хорошо и вставала с постели, то перед тем, как отвечать свекрови, непременно ложилась обратно и писала лежа, с трудом водя карандашом по бумаге. Это помогало скрыть, в каком состоянии она сочиняла свои письма. Будь адресатом не свекровь, а более прямодушный Кэйскэ, она, вероятно, не устояла бы перед соблазном помучить его и не смогла бы долго скрывать радость, которую переживала теперь, в полном одиночестве возвращаясь к жизни.
Тем не менее иногда она чуть слышно говорила вполголоса, словно жалея себя, постепенно впадающую в отсутствии других людей в самолюбование:
– Бедная Наоко. Отталкиваешь окружающих, превозносишь саму себя… Тебе правда кажется, будто ты настолько хороша? Ты свято веришь: именно это – твое настоящее «я» и ради него можно пойти на многое; но не получится ли так, что однажды ты очнешься и увидишь: то, что ты защищала, не имеет никакой ценности?
Она знала: чтобы отвлечься в такие минуты от непрошеных мыслей, достаточно посмотреть за окно. Там ветер без конца шелестел листьями, и они поворачивались то темной, то светлой стороной, источая приятный аромат.
– Сколько же вокруг деревьев… Какое благоухание!..
