По тому, как тяжело вдруг запыхтел паровоз, Акира понял, что они наконец подъезжают к станции О: деревня О, где все слегка кренилось набок – и дома, и поля, и деревья, – располагалась на том же склоне. Тяжелые вздохи локомотива вызвали в теле Акиры такую дрожь, словно у него резко подскочила температура: это были те самые бередящие душу звуки, к которым он с щемящим чувством прислушивался еще нынешней весной и в начале лета, когда, гуляя на закате по окрестным лесам, говорил себе: «Вот и вечерний столичный подошел».
Когда поезд прибыл на маленькую станцию в затененной горной долине, Акира, с трудом сдерживая подступающий кашель, поднял воротник и вышел из вагона. Вместе с ним с поезда сошло всего пять или шесть человек, все – из местных жителей. Ступив на платформу, он пошатнулся и едва не упал. Но сделал вид, будто виной всему небольшой чемодан: выходя из тамбура, он переложил его в левую руку – ненадолго, чтобы открыть дверь, – а теперь демонстративно, рывком вернул в правую. Когда он миновал станционный турникет, над головой тускло загорелась одинокая электрическая лампочка. Он успел заметить, как в заляпанной стеклянной двери, за которой скрывалась комната ожидания, отразилось его безжизненное лицо, но отражение тут же пропало, будто кто-то его проглотил.
Солнце сейчас садилось рано, и, хотя было еще только пять, на улице уже стемнело. Стоянка возле станции пустовала – ни автобуса, ни машин Акира не увидел, поэтому пошел с чемоданчиком в руках пешком, с трудом преодолевая подъем: дорога вплоть до самого леса, расположенного на полпути к деревне, вела в гору. Вечерний воздух стремительно остывал, и Акира, то и дело дававший ногам отдых, чувствовал, как тело периодически охватывает леденящий озноб, вновь моментально сменяющийся таким жаром, словно его томили на огне, но воспринимал все с каким-то отстраненным спокойствием.
Показался лес. На опушке все еще стояла похожая на заброшенный сарай лачуга; перед лачугой сидел грязный пес. Ни с того ни с сего вспомнилась вдруг обитавшая здесь давным-давно собака черной масти: когда Акира и Наоко-сан возвращались с велопрогулок, та всегда бросалась на колеса, отчего Наоко-сан испуганно вскрикивала. Но сейчас перед лачугой собака сидела уже другая, коричневая.
В лесу было еще относительно светло, ибо почти все деревья стояли голые. Что ни говори, а лесок этот вызывал в Акире немало воспоминаний. В детстве, когда он пересекал нагретую солнцем высокогорную равнину и заезжал на велосипеде под сень этих деревьев, его пылающих щек всегда касалась приятная прохлада. И теперь свободная рука непроизвольно поднялась и тоже внезапно коснулась щеки. Бездонный холод сумерек, тяжелое, прерывистое дыхание, жар щек… Он нынешний, согбенный, в лихорадочном состоянии устало бредущий по дороге, и мальчишка, у которого после езды горит лицо и прерывается дыхание, странным образом начали сливаться воедино.
Посреди леса дорога раздваивалась. После развилки одна дорожка вела прямо в деревню, вторая уводила в сторону, к дачным коттеджам, куда в свое время приезжали на летние месяцы Акира, Наоко и их родные. Эта вторая дорожка, густо поросшая травой, плавно изгибаясь, шла от самой развилки до задних дворов дачных домиков под небольшим уклоном. И часто, когда они сворачивали на нее, Наоко, сверкая из-под соломенной шляпы белозубой улыбкой, кричала ехавшему позади Акире:
– Смотри! Я отпускаю руль!..
Непрошеные образы минувших дней заставили утомленное сердце на секунду забиться чаще; бросив чемоданчик на обочину, Акира тяжело, мучительно дышал, плечи его ходили ходуном. «Отчего я по приезде в О сразу погрузился в воспоминания? Только и делаю, что ворошу давнее и, казалось бы, надежно позабытое прошлое! Видимо, многое еще живо в памяти: одно цепляется за другое – голова идет кругом. Должно быть, я не в себе из-за высокой температуры».
