Когда опускались сумерки, до боли отчетливо слышалось, как вечерний столичный поезд, несколько дней назад доставивший Акиру из крайней точки его маршрута в О, с пыхтением взбирается по склону, к которому прильнула деревня, и подъезжает к станции. Дыхание парового двигателя разгоняло все видения, до тех пор окружавшие Акиру, и его путевые портреты таяли без следа. И тогда – последним отголоском – оставались лишь две картины. Вот он, бесконечно уставший, только недавно сошедший с вечернего поезда, бредет в деревню; а вот наконец достигает середины леса, замирает, словно уловив донесшиеся откуда-то слова доброй песни, и какое-то время завороженно вглядывается в переплетение березовых ветвей у себя над головой. И вместе с этими картинами – неописуемый трепет в сердце, какой он испытал, едва выйдя на опушку, когда увиденное неожиданно сложилось для него в образ покойной матери, которой он лишился еще ребенком…
Все заботы о госте взяла на себя в эти дни молодая жена хозяина, но иногда она была занята, и тогда к Акире, оставив ненадолго дочку, заходила О-Йо – поднести лекарство или помочь чем-то иным; он смотрел на стареющее лицо этой женщины, которой шел уже пятый десяток, и чувствовал, как в нем волной поднимается нежность, какой он к ней прежде не испытывал. Когда она садилась рядом, у него возникало такое чувство, будто он вновь видит кружево березовых ветвей, а за ним временами отчетливо проступает почти стершийся из памяти ласковый облик матери.
– Как себя чувствует Хацуэ-сан? – коротко спросил ее Акира.
– Как и прежде, нуждается в постоянном уходе, тяжело это, – ответила О-Йо с грустной улыбкой. – Как-никак, восемь лет уже прошло. Мы когда приезжали в Токио с врачами советоваться, все там поражались, дескать, состояние ее при таком недуге все еще удивительно неплохое. Все-таки местный климат идет на пользу… Хорошо бы и Акира-сан тоже здоровье свое в деревне полностью поправил! Все так считают.
«Если бы мне еще в живых остаться…» – подумал про себя Акира, но вслух ничего не сказал и только по-доброму улыбнулся О-Йо, словно соглашаясь с ее словами.
Снег, которого Акира так ждал, пока путешествовал, внезапно пошел в один из вечеров, когда перевалило уже за середину декабря: к следующему утру он полностью укрыл лес, поля, деревья, но и после этого не прекратился. Однако Акире было уже все равно: лишь иногда, приподнимаясь на кровати, он с печалью глядел на побелевший мир за окном – на раскинувшееся позади дома поле и лес за ним.
Ближе к вечеру снег ненадолго перестал; небо все еще затягивали облака, но поднялся ветерок. Скопившийся на ветвях снег начал срываться вниз, обдавая все вокруг тучами снежных брызг. Акира, заслышав за окном шум, все-таки не смог оставаться абсолютно безучастным, поэтому снова сел на кровати и выглянул в окно. Он внимательно смотрел, как неустанно волнуется снег, выбеливший поле за домом. Сначала снежная пыль взвивалась над землею, затем, подхваченная ветром, какое-то время носилась вокруг ледяным пламенем. И, наконец, исчезала вместе с ветром в никуда, оставляя по себе на снежном покрове только легкую шероховатость.
«Вот и вся моя жизнь такая же, как это ледяное пламя. Сохранится ли какой-нибудь мой след? Пожалуй, все они таковы, что уже следующий порыв ветра сотрет их, словно ничего и не было. Правда, я почти уверен, что той же колеей снова пройдет кто-то, похожий на меня, – и снова оставит недолговечные следы, похожие на мои. Судьба одного находит продолжение в другом, и так без конца…»
Размышляя в одиночестве, Акира не отрываясь вглядывался в снежное сияние за окном и, похоже, не замечал, как комнату постепенно окутывают сумерки.
Снег по-прежнему валил не переставая.
От бесплодных размышлений Наоко сделалось совсем невмоготу. Несколько раз, когда казалось, что ее вот-вот заметит кто-нибудь из медсестер или пациентов, она прямо в галошах возвращалась к себе в палату, но в итоге все-таки сумела никем не замеченной выскочить через задние двери санатория на галерею. Пройдя сквозь рощу, она по объездной дороге направилась в сторону станции; снег летел прямо в лицо, поэтому время от времени приходилось замедлять шаг и отворачиваться. Поначалу Наоко думала просто немного пройтись, добежать вот так, с непокрытой головой, до станции – благо, по объездной до нее было всего пять кварталов – и сразу вернуться обратно. С этой мыслью она вложила в карман пальто конверт, который собиралась бросить в почтовый ящик у вокзала. Это был ответ на полученное утром письмо от матери Кэйскэ: свекровь писала, что, кажется, простудилась и уже целую неделю не встает с постели.
Пройдя по задворкам первый квартал, Наоко столкнулась с шагавшей ей навстречу женщиной в утепленных штанах, укрывавшейся от снега под низко склоненным зонтом.
– Ой, надо же! Неужели вы, Курокава-сан? – неожиданно окликнула ее молодая женщина. – Куда вы идете?
