Наоко испуганно обернулась. Это была сиделка, помогавшая в том корпусе, где лежала Наоко; в шарфе, скрывавшем почти все лицо, в зимних штанах хакама она выглядела в точности как одна из местных жительниц.
– Я недалеко… – Чувствуя себя неловко, Наоко смущенно улыбнулась, но тут снова налетел ветер со снегом, и она невольно потупилась.
– Вы только поскорее возвращайтесь, – с нажимом произнесла сиделка.
Наоко, не поднимая глаз, молча кивнула.
После этого она прошла с непокрытой головой еще один квартал и к тому моменту, когда добралась наконец до железнодорожного переезда, уже почти решилась повернуть обратно, в санаторий. Немного постояла на месте, стряхивая шерстяными перчатками грубой вязки налипший на волосы снег, и вдруг подумала про добрую сиделку, которая не стала отчитывать пойманную на улице безрассудную пациентку: сиделка шла, обмотав лицо и голову шарфом, как делают русские женщины. Наоко подумала-подумала – и тоже закуталась с головой в шарф. Еще раз поблагодарила судьбу за такую встречу и зашагала дальше в сторону станции.
Обдуваемый ветрами, обращенный на север вокзал нещадно засыпало только с одного края, поэтому только один его край и побелел. И притулившийся в тени вокзального здания старый автомобиль тоже укрыло снегом лишь наполовину. Наоко, думавшая перед обратной дорогой немного отдохнуть, заметила, что по пути и сама успела с одного боку побелеть, поэтому, прежде чем зайти внутрь, аккуратно стряхнула с себя снег. После этого стянула шарф, укрывавший лицо, и, как ни в чем не бывало, зашла на вокзал; столпившиеся вокруг маленькой печки пассажиры дружно обернулись к ней, а затем, словно сторонясь вновь прибывшей, расступились. Наоко против воли нахмурила брови и отвернулась. Она не сразу поняла, что причиной всему следовавший из столицы поезд, который как раз в тот момент въехал под крышу вокзала.
Все вагоны подошедшего состава тоже были облеплены снегом лишь с одной стороны. Сошло всего полтора десятка человек: переговариваясь между собой, они оглядывали с головы до ног застывшую возле дверей Наоко в ее светлом пальто и один за другим уходили в снегопад.
– Да-а, столицу тоже засыпает, – поделился кто-то.
Продолжения фразы Наоко уже не расслышала. «Значит, в Токио сейчас творится то же самое», – подумала она, рассеянно оглядывая старенький автомобиль перед вокзальным зданием: машина, похоже, накрепко увязла в сугробе. Прошло еще немного времени, и дыхание Наоко почти выровнялось: пора было возвращаться в санаторий. Она еще раз обвела взглядом вокзальное помещение. Возле печки как-то незаметно успела собраться новая толпа. Стоявшие там люди – преимущественно местные жители – обменивались короткими фразами и время от времени бросали в сторону топтавшейся у входа незнакомки пытливые взгляды.
Судя по всему, вскоре ожидалось прибытие столичного поезда, которому уже через две-три станции предстояло, очевидно, разминуться с недавно прошедшим мимо них поездом из Токио.
Наоко внезапно подумала о том, что и этот состав будет, наверное, выбелен снегом только наполовину. А вслед за тем вдруг живо представила себе фигуру Акиры – как он, убеленный снегом точно так же, с одного только боку, шагает в состоянии эйфории по какой-нибудь деревне. И тут ее внимание привлекла собственная обтянутая вязаной перчаткой рука, которую она отогревала в кармане пальто: озябшие пальцы уже какое-то время перебирали лежащие там предметы – все еще не отправленное письмо для свекрови и кожаный бумажник.
Люди, до сих пор державшиеся поближе к печке, снова отступили от нее. Заметив это, Наоко поспешно прошла к билетной кассе и, достав из кармана бумажник, склонилась к окошку. Послышалось нелюбезное:
– Куда едем?
– Синдзюку, – ответила Наоко, с трудом сдерживая кашель.
Когда перед ней встали цепочкой вагоны поезда – как она и представляла, заснеженные только с одного боку, – она, словно увлекаемая вперед какой-то невидимой глазу, неодолимой силой, поставила ногу на подножку тамбура.
Пассажиры вагона третьего класса, в который зашла Наоко, заметили ее – женщина в заснеженном модном пальто привлекала внимание – и принялись беззастенчиво разглядывать. «Вид у меня, должно быть, весьма сердитый», – подумала Наоко, недовольно хмуря брови. Она опустилась на ближайшее к выходу свободное сиденье возле дремавшего пожилого человека в железнодорожной форме, и к тому времени, когда поезд выехал на высокогорную равнину, укрытую такими обильными снегами, что леса и горы сделались почти неразличимыми, никто на нее уже не оборачивался, по-видимому начисто позабыв о ее существовании.
В этот момент она неожиданно осознала, что вместо окружавших ее прежде запахов креозота и сулемы ощущает заполнившие вагон удушающие запахи человеческих тел и табака. И уловила в них некое предвестие – ностальгический привет из той жизни, в которую она намеревалась возвратиться. Стоило об этом подумать, как духота отступила, а внутри поднялась какая-то удивительная нервная дрожь.
