Наоко увидела обращенную фасадом в переулок маленькую гостиницу в западном стиле, отделенную от дороги лишь рядком заснеженных пальм: ошибиться было сложно.
– Наоко, объясни мне, почему ты так внезапно вернулась, да еще в подобный день? – Только задав свой вопрос, Кэйскэ осознал, что уже спрашивал об этом раньше. И тут же вспомнил, что в первый раз объяснений так и не последовало – только долгий взгляд и несмелая улыбка. Опасаясь, вероятно, еще одного безмолвного ответа, он поспешно добавил: – В санатории случилось что-то неприятное?
Он видел, что Наоко колеблется, но при этом не догадывался, что она просто не знает, как объяснить ему собственный поступок, и потому медлит. Его тревожило, не кроется ли за ее молчанием какого-нибудь серьезного и действительно неприятного обстоятельства. Но в то же самое время он не мог не признать, что хочет во что бы то ни стало докопаться до сути: какие бы неприятности ни повлекло за собой ее признание, нужно сейчас же непременно выяснить все до конца. Поэтому он продолжал допытываться:
– Насколько я тебя знаю, ты всегда все тщательно обдумываешь…
Какое-то время Наоко молчала, не зная, что сказать; она смотрела в окно, обращенное на север, – на неглубокую долину, застроенную крошечными домами. Ослепительно-белый снег плотным слоем укрыл уместившийся между склонами квартал. А по другую сторону этой ослепительно-белой долины среди снегов то появлялось призрачным видением, то вновь исчезало что-то, похожее на заостренную крышу церкви.
Наоко размышляла. Будь она на месте Кэйскэ, сразу начала бы с того, что в первую очередь занимает ее мысли; ему же было важнее сперва как-то сгладить недоразумение, и только теперь он всерьез задумается о произошедшем. Наоко не видела в этом ничего нового – Кэйскэ всегда был таким, – но в кои-то веки он казался сейчас чуть ближе, и ей захотелось еще немного сократить расстояние между ними. Она прикрыла глаза и предприняла еще одну попытку подобрать такое объяснение своим действиям, которое понял бы даже муж, но затянувшееся молчание было воспринято нетерпеливым собеседником как очередной безмолвный ответ: Кэйскэ решил, что иного ждать бесполезно.
– И все же это чересчур неожиданно, тебе не кажется? Такой поступок обязательно вызовет пересуды, – добавил Кэйскэ, очевидно уже не надеясь узнать правду, и Наоко ощутила, что он вновь отдаляется от нее.
– Пересуды? Разве это имеет какое-то значение? – мгновенно откликнулась она на фразу мужа. И тут же почувствовала, как в душе против воли поднимается извечная досада на него. В тот момент это оказалось настолько неожиданным, что она ничего не успела предпринять, чтобы как-то унять эмоции. И в порыве негодования выпалила первое, что пришло на ум: – Я просто залюбовалась на снег и не смогла усидеть на месте! Почувствовала себя непослушным ребенком – до невозможности захотелось поступить по-своему, сделать то, что хочется. Вот и все… – Когда Наоко заговорила про снег, ей внезапно представилась одинокая фигура Цудзуки Акиры, на этот раз почему-то глубоко ее взволновавшая. У нее даже слезы выступили на глазах, хотя она сама не смогла бы сказать отчего. – Завтра я уеду обратно. Извинюсь перед работниками санатория и скажу им ровно то же самое. Думаю, тем все и обойдется.
Наоко чуть не плакала; поначалу ей всего лишь хотелось позлить мужа, и объяснение придумывалось на ходу, но, пока она говорила, ей стало казаться, будто в чем-то подобном – против всяких ожиданий – действительно могла скрываться неясная для нее самой причина ее порыва. Возможно, поэтому стоило договорить, как на душе у нее сразу необъяснимо посветлело.
На какое-то время воцарилась тишина: оба молчали, погрузившись в изучение снежного пейзажа за окном.
– Я не стану рассказывать матушке, что случилось сегодня, – произнес наконец Кэйскэ. – И тебя попрошу о том же.
