– Да, конечно. Я поступила необдуманно. – Наоко глубоко вздохнула, как будто признавая в этот момент, насколько глубоко до сих пор заблуждалась. А затем с небывалым смирением в голосе добавила: – Я сейчас же уеду обратно…
– Обратно? Сейчас? Никуда ты в такой снегопад уехать не сможешь. Не лучше ли сделать так: ночь ты проведешь в Токио, а уже завтра отправишься в обратный путь?.. Вот только ночевать в доме на Омори все-таки нежелательно. Ради маминого спокойствия… – Кэйскэ о чем-то напряженно размышлял, видно было, что он нервничает. Наконец он поднял глаза и, понизив голос, спросил: – А ты не согласишься провести ночь одна в гостинице? Я в Адзабу[89] знаю одно небольшое и очень уютное заведение…
Дослушав до конца, Наоко, успевшая приблизить свое лицо к лицу мужа – ей очень хотелось знать, что он решит, – резко отстранилась и с видимым равнодушием ответила:
– Меня устроит любой вариант…
До сих пор она была исполнена удивительной решимости действовать, но именно теперь, оказавшись с мужем один на один, заговорив с ним, отчего-то перестала понимать, зачем вообще бежала из горного санатория, превозмогая снег и ветер. Отважиться на подобный шаг, забыв обо всем, примчаться к нему в Токио! С каким лицом он взглянет на нее в первый момент, когда они только увидятся? Она готова была рискнуть, она всю свою жизнь поставила на один этот момент, но не успела оглянуться, как они скатились к привычным супружеским ролям, и все вновь стало размытым и обтекаемым. Воистину, в человеческих привычках есть что-то неискоренимо лживое…
Размышляя об этом, Наоко, ко всему потерявшая интерес, обратила на мужа свой обычный отсутствующий взгляд – пристальный и в то же время невидящий.
На этот раз Кэйскэ, похоже, почувствовал, что деваться некуда, и его маленькие глазки, застыв, встретили вызов. Но лицо тут же залилось краской. Он вспомнил, что об упомянутой гостинице узнал совсем недавно от одного своего коллеги – они как-то проезжали мимо, и тот полушутя принялся нахваливать это место, дескать, стоит взять на заметку: постояльцев почти не бывает, для рандеву – лучше не придумаешь!
Наоко не могла знать, отчего муж покраснел. При виде его смущения ей вдруг показалось, будто еще немного – и ей приоткроется, что же побудило ее сорваться с места и, забыв обо всем на свете, примчаться к нему.
Но он уже поторапливал ее: пришлось оставить отвлеченные размышления и подняться из-за столика. Она еще раз с сожалением обвела взглядом зал кофейни, по которому периодически разливались приятные ароматы, и, следуя за мужем, вышла на улицу.
Снег валил все так же, не переставая.
Он засыпал спешащих по своим делам прохожих, а те старались – каждый по-своему – прикрыться от него. Наоко, как и раньше, в горах, плотно обмотала лицо шарфом и, проигнорировав зонт, который раскрыл для нее Кэйскэ, быстро зашагала вперед, чтобы первой нырнуть в людскую толчею.
Только на Сукия-баси[90], когда народу вокруг стало поменьше, они смогли наконец отыскать такси и оттуда поехали к расположенной на задворках Адзабу гостинице.
От квартала Тора-но-мон[91] такси резко повернуло и поползло вверх по крутому склону; на полпути к вершине они увидели на обочине погребенную под снегом машину: она съехала в кювет и, очевидно, застряла. Глядя на нее сквозь запотевшее стекло, Наоко вспомнила наполовину засыпанный снегом старенький автомобиль, оставленный возле железнодорожной станции в горах. А вслед за тем совершенно отчетливо – гораздо отчетливее, чем прежде, – вспомнила вдруг и состояние, в котором пребывала за минуту до принятия скоропалительного решения о поездке в столицу. В тот момент в глубине души она сделала выбор: отринув сомнения, отдать всю себя без остатка. Чему? Этого она не знала. Чувствовала только, что если не попробует, не сделает шага вперед, то так никогда и не узнает. Ей вдруг почудилось, будто она усмотрела это что-то в Кэйскэ, который сидел теперь рядом с нею, плечом к плечу, – и в то же время как будто не совсем в нем, а в том человеке, которым он ей тогда привиделся…
Перед домом, похожим на консульство какой-то страны, стайка детей, девчонок и мальчишек, среди которых были, кажется, и ребята-иностранцы, разделившись на две команды, играла в снежки. Когда такси, сбавив скорость, проезжало мимо, брошенный чьей-то рукой снежок с силой ударился в стекло удаляющегося автомобиля, осыпав его снежными брызгами, – прямо перед лицом Кэйскэ. Он непроизвольно вскинул руку к лицу и наградил детвору суровым взглядом. Но, увидев, что те даже не заметили этого маленького происшествия и продолжают самозабвенно перебрасываться снежками, заулыбался и потом не раз еще заинтересованно оглядывался назад – чтобы посмотреть на них. «Неужели он так любит детей?» Поведение Кэйскэ вызвало в Наоко теплое чувство: эта черта в характере мужа открылась ей впервые…
Вскоре машина съехала с главной дороги, резко свернув в безлюдный, обсаженный деревьями переулок.
– Остановитесь здесь, – бросил Кэйскэ водителю, нетерпеливо приподнимаясь на сиденье.
