Спустя время мы доехали до места, где дорога делилась надвое. Тут дилижанс ненадолго остановился. Вышли невеста, ее отец и еще пара местных жителей. На развилке, сгрудившись, стояли несколько мужчин. Похоже, они специально дожидались прибытия дилижанса, чтобы встретить невесту. Я гадал: неужели дальше участники этот свадебного кортежа пойдут пешком по горной тропе? Личико невесты мне в итоге рассмотреть так и не удалось…
Пока я, высунувшись из окна, с чувством некоторого облегчения провожал взглядом удаляющуюся фигурку этой героической девушки, протрубил рожок, и дилижанс тронулся с места. В сравнении с атмосферой, царившей в салоне еще недавно, повисшая теперь тишина казалась безжизненной. Да и дорога превратилась вдруг в настоящий серпантин – пошла зигзагами, точно кривая температурного графика, а ставшая привычной речка виделась теперь сверху все более далекой. Солнце уже закатывалось. Возможно, поэтому окрестный пейзаж стал постепенно окрашиваться в тона сепии. Дети на поле – в свете последних лучей заходящего солнца мандарины у них в руках коротко вспыхивали золотом; девушка, рвущая траву, – одной рукой она прижимала к себе корзину и потому напоминала краба; высокие деревья, которые так отчаянно качали ветвями, словно пытались подать мне, глядящему из окна дилижанса, какой-то знак: все это я, несомненно, видел впервые в жизни, и все-таки меня не оставляло чувство, будто где-то когда-то я сходный пейзаж уже наблюдал. Может быть, я видел его на чьей-то картине? Или во сне… Так я размышлял, испытывая душевное волнение – вполне естественное в такой момент, – и вдруг подумал, что ощущения мои, возможно, объясняются усталостью. Помнится, я читал в одной книге, что «в периоды, когда зрение наше утомлено, все тела в пространстве, равно как и во времени, нередко для нас удваиваются»[32]. Что касается первого утверждения, о пространственном удвоении, то подобное мне доводилось испытывать не раз: в городе нередко бывало, что я, совершенно обессиленный, сидел где-нибудь в тесном кафе, на неудобном стуле, а очертания окружающих предметов – картины на стене, цветочной вазы, тяван[33] – начинали смутно двоиться. Что же до нынешних моих ощущений, невыразимых, мучительных – когда при виде какого-то пейзажа кажется, будто вот-вот вспомнишь нечто подобное, но вспомнить никак не можешь, – то не исключено, что в некоторые моменты для меня, как во втором упомянутом случае, все начинает двоиться во времени. Например, сейчас, когда я еду куда-то в старом расхлябанном экипаже…
Солнце наконец село. Я с удивлением разглядел из дилижанса, как в одном из горных домишек старушка чистит какой-то предмет – кажется, светильник. Он определенно напоминал старинную керосиновую лампу, и я призадумался: неужели сюда до сих пор не провели электричество? А если так, значит, его не будет и в гостинице, где я собираюсь заночевать?
Дилижанс остановился. Вместе с парой-тройкой других пассажиров я покинул салон. Немного отошел от главной дороги, затем быстро спустился по довольно крутому склону; в конце тропинки – в полном соответствии с описаниями – нашлась гостиница, название которой упоминал приятель. Там я устало опустился на дощатый пол полутемной передней и уже начал развязывать шнурки, когда вдруг поднял голову – и сквозь сгущающиеся сумерки ясно различил на склоне, по которому только что спустился, неожиданно красивые цветы: белые и красные…
В это время со стороны кухни послышались торопливые шаги: подошла еще одна горничная, которую, видимо, привлекли звуки наших с девушкой голосов.
Она провела меня в застеленную татами комнату на втором этаже. Комната выходила на горную речку – судя по всему, ту самую, которую мы наблюдали из дилижанса. Впрочем, куда больше меня интересовало другое, поэтому, едва войдя, я сразу устремил взгляд вверх, на потолок… Есть! Там, как и положено, висела электрическая лампочка. Казалось бы, что такого, но я был счастлив. Когда горничная спустилась, я встал и попробовал включить свет. В комнате было уже довольно темно. Свет, однако, не загорелся. Я прищелкнул языком от досады. Как раз в этот момент горничная вернулась: она принесла уголь, чтобы развести огонь; видя мое неудовольствие, она поспешила извиниться:
– Сегодня что-то запаздывают со светом… Так-то его к этому времени обычно уже дают…
– Вот оно что.
Я покраснел от смущения, словно ребенок, которого застали за недозволенной шалостью, и, не присаживаясь, пошел раздвинуть сёдзи[34], из-за которых доносился шум реки. Она протекала буквально у меня под ногами. Лишь ее поверхность по-прежнему давала бледный белесоватый отсвет. На противоположном берегу вставала гора, черная-черная. И очень высокая – шея устанет на такую смотреть. Похоже, какой-то купальный бассейн выдавался в реку. В полумраке ощущался едва уловимый запах горячей минеральной воды…
