Девушка, однако, никуда не ушла – стояла на том же месте и лишь изредка оглядывалась на дорогу, проверяя, не показался ли дилижанс. Я подумал: кто знает, увижу ли я ее когда-нибудь снова? Мне хотелось что-нибудь ей сказать, но решаться нужно было теперь же. Однако о чем же с ней заговорить?.. И тут я случайно вспомнил про своего приятеля С. В конце концов, я уже уезжаю. Как бы бесчестно ни поступил мой друг в отношении хозяев местной гостиницы, меня это уже не заденет. Кроме того, его поведение – ведь он абсолютно точно не желал, чтобы о нем здесь вспоминали, – объяснялось, возможно, еще какими-то обстоятельствами, о которых ему самому тяжело было говорить, а раз так, то тем интереснее будет расспросить обо всем эту девушку. Решено, так и сделаю!
– Ты, случайно, не помнишь, – начал я, – одного человека, по имени С.? Он приезжал сюда, кажется, в позапрошлом году.
– А-а, С.-сан…
– Это мой близкий знакомый!.. Я сам приехал сюда, потому что он рассказал мне об этих местах.
– Надо же! Вот оно что… Кто бы мог подумать…
В ответе чувствовалась некоторая неловкость, но, судя по всему, упоминание С. не стало для девушки чем-то неприятным. Все мои домыслы и страхи разом были сметены прочь.
– Он ведь, если не ошибаюсь, пробыл здесь довольно долго?
– И правда… Кажется, в апреле к нам приехал, а потом и Новый год тут же встретил…
– Неужели? Настолько задержался?.. Он тогда, наверное, выпускное сочинение писал или еще что-то в том же духе…
– Даже не знаю, только он каждый вечер чуть не за полночь засиживался и все занимался, занимался… – Она сказала это совершенно спокойно, но потом, похоже, спохватилась, удивившись собственным словам, и лицо ее залилось краской. С кем бы, когда бы я ни вел беседу, мне всегда тяжело смотреть собеседнику прямо в лицо, ничего не могу с собой поделать; вот и теперь, беседуя с этой девушкой, я упорно отводил взгляд в сторону, но тем не менее по некоторым приметам смог уловить ее внезапное замешательство.
Она показалась мне вдруг трогательно милой и очень красивой. «Однако же, друг мой! До сего момента я совершенно необоснованно подозревал тебя в весьма неблаговидном проступке – и был не прав, готов принести извинения; а все же ты не безвинен, хотя винить тебя нынче следует лишь в известной доле бессердечия. Но это подождет до возвращения в Токио. А пока я тебе просто от души завидую…»
В этот момент я решительно поднялся. Дилижанс еще не показался из-за края утеса, скрывавшего дорогу, но ухо чутко уловило нужный звук: трубил почтовый рожок.
Мне пятнадцать. А тебе – тринадцать.
Вместе с твоими старшими братьями я играю в бейсбол на пустыре, густо поросшем белым клевером, а ты сидишь поодаль с младшим братишкой и наблюдаешь за нашей тренировкой. Срываешь белые цветы и вплетаешь их в венок. Мяч летит вверх, и я что есть мочи бегу за ним. Мяч касается перчатки. Ноги скользят. Тело мое, совершив кувырок, вылетает с лужайки и приземляется посреди заливного рисового поля. Я превращаюсь в грязно-серую крысу.
Меня отводят к колодцу у ближайшего дома. Там я раздеваюсь догола. Кто-то подзывает тебя. Ты подбегаешь, обеими руками, будто что-то очень важное, держа перед собой венок. Вот только нагота совершенно меняет наш взгляд на вещи! До сих пор я думал о тебе лишь как о маленькой девочке, и вот внезапно ты превращаешься в моих глазах во взрослую девушку. Стоя в чем мать родила, я вдруг начинаю испытывать неловкость и прикрываюсь бейсбольной перчаткой.
Вскоре все уходят, чтобы продолжить тренировку, и оставляют меня, смущенного, у колодца, наедине с тобой. Пытаясь скрыть волнение, я демонстративно надеваю на голову вместо фуражки венок, который ты доверила мне подержать, пока стираешь мои измазанные грязью штаны. И я стою столбом, не шевелясь, словно какое-то древнее изваяние. И лицо мое пылает…
Наступили летние каникулы.
Совсем еще юные старшеклассники-первогодки, лишь весной заселившиеся в общежитие[35], напоминали роящихся пчел, с жужжанием покидающих родной улей. Каждый спешил к своему цветку, своей дикой полевой розе…
Но мне-то что было делать? Моя семья жила в самом центре большого города, и никакого домика в деревне у нас не было. Вдобавок ко всему, я был единственным сыном, изнеженным и слабым. Поэтому пока и речи не могло быть о том, чтобы я поехал куда-нибудь один, вырвавшись из-под родительской опеки. И все же положение мое в нынешнем году было не совсем таким, как прежде, ведь я перешел в старшую школу. Потому на летние каникулы я дал себе домашнее задание: побывать в деревне и познакомиться там с какой-нибудь юной особой.
Но поскольку в одиночку я поехать никуда не мог, мне, запертому в огромном городе, оставалось надеяться только на чудо. И надежды мои оказались не напрасны. Мне неожиданно пришло письмо от одного из твоих старших братьев. Он приглашал меня на побережье, в префектуру Т., где ваша семья проводила лето.
