Наконец моя мать отбыла домой: она привезла сладости и множество других вещей, но так и не сумела за время визита толком поговорить с собственным сыном. Даже сев в коляску, она то и дело оглядывалась, словно хотела убедиться, что действительно видела не кого-нибудь, а своего ненаглядного сыночка. Когда очертания коляски совсем уже скрылись из виду, сыночек наконец тихо-тихо, так, чтобы даже сам не смог себя услышать, пробормотал, почти не раскрывая рта:
– Прости меня, матушка.
Море день ото дня волновалось все сильнее. По утрам к берегу стало прибивать гораздо больше мусора и обломков деревьев. Стоило только зайти в воду, как тут же начинали жалить медузы. В такие дни мы не купались, а уходили по пляжу подальше и там собирали разбросанные по берегу удивительной красоты ракушки. У нас набралась уже приличная коллекция.
За несколько дней до отъезда, когда я шел мыть руки после игры в кэтчбол, я случайно услышал, как у колодца тебя отчитывает мать. Мне показалось, что это как-то связано со мной. Чтобы остаться и подслушать ваш разговор, нужно было обладать некоторым мужеством. Я же был трусом, поэтому, совершенно пав духом, развернулся и пошел обратно. Немного погодя я еще раз – украдкой, чтобы никто меня не заметил, – наведался к колодцу. И увидел свой купальный костюм: он валялся, скомканный, чуть в стороне. «Ну дела!» – подумалось мне. Обычно, когда я оставлял костюм у колодца, ты полоскала его вместе с вещами своих братьев и вывешивала сушиться. Наверное, за это тебя и отругала мать. Я тихонько, не поднимая лишнего шума, отжал костюм и повесил его на перекладину для белья – туда, где он обычно и висел.
На следующее утро я с выражением абсолютной невозмутимости на лице натянул колючий от налипшего песка купальный костюм. Ты выглядела расстроенной. Но возможно, мне просто показалось.
В конце концов каникулы прошли.
Я возвращался в город вместе с вашим семейством. Тем же поездом ехало домой с курорта несколько барышень с загорелыми дочерна лицами. Оценивая оттенки загара, ты сравнила их между собой, одну за другой. И осталась, похоже, очень довольна тем, что чернее тебя в этом поезде никого нет. Я же был этим несколько разочарован. Но тебе с твоим по-детски невинным загорелым личиком невероятно шла надетая чуть набекрень соломенная шляпка, украшенная красными вишневыми ягодами. И я не стал особо печалиться. Если же в поезде я все-таки выглядел подавленным, то исключительно из-за невеселых дум о судьбе той части домашнего задания, которая оказалась выполнена не самым лучшим образом. Уловив краем уха, как твоя мать и братья обсуждают, не купить ли им на следующей станции сэндвичи, я страшно разволновался. Мне стало не по себе от мысли, что вы оставите меня в стороне, исключив из своего круга. Поэтому, как только поезд прибыл на станцию, я тут же, вперед всех, спрыгнул на платформу и накупил целую гору сэндвичей. А затем, вернувшись, поделился с вами.
Начался осенний триместр. Твои братья отправились обратно в уездную школу. А я снова поселился в общежитии.
Каждое воскресенье я возвращался домой и виделся с матерью. Но наши отношения постепенно начали приобретать какой-то трагический оттенок. Чтобы между двумя любящими существами сохранялась гармония, необходимо, чтобы они всю жизнь продолжали вместе расти и развиваться. Вот только для матери и ребенка это задача непростая.
Находясь в общежитии, о матери я почти не думал: я умудрялся верить, что мама всегда будет такой, какой я привык ее видеть, ничего в ней не изменится. В то же самое время она в постоянных переживаниях обо мне совсем потеряла покой. Ей казалось, за неделю я успеваю сильно подрасти и постепенно превращаюсь в незнакомого, чужого ей человека. Поэтому, когда я приходил из общежития домой, она никак не могла унять тревогу, пока не находила во мне следы прежней ребячливости. И в конце концов сама привила мне то, что так искала.
Поэтому, если жизнь моя сложится несчастливо из-за того, что даже по прошествии долгих лет сохранятся во мне – совершенно уже неуместные – детские черты, то повинны в этом будете только вы, матушка…
В один из воскресных дней, вернувшись из общежития домой, я увидел, что мать убрала волосы не в обычный узел марумагэ, а в новую, непривычную прическу сокухацу[38]. Поглядев на нее, я с легким беспокойством произнес:
– Матушка, эта прическа совершенно вам не идет…
С тех пор мать никогда больше подобным образом волосы не укладывала.
