Как-то раз мы вдвоем – я, как обычно, повсюду следовал за своим знакомым – прогуливались по главной улице курортного городка. И повстречались с весело щебечущими девушками. Барышень было с полдюжины: они шли нам навстречу – одни несли в руках теннисные ракетки, другие катили рядом с собой велосипеды. Заметив нас, девушки остановились, уступая дорогу, и кто-то из них поприветствовал шагавшего рядом со мной поэта. Тот ненадолго задержался, заговорив с ними. Я же по рассеянности сделал еще несколько шагов. Остановившись на некотором удалении, я ожидал, что поэт вот-вот окликнет меня и представит своим собеседницам; сердце мое трепетало в предвкушении, но я старался не подавать виду и с бесстрастным лицом разглядывал индюшек, которых разводили при мясной лавке.
Однако барышни вскоре простились с поэтом и, по-прежнему что-то увлеченно обсуждая, пошли дальше, так и не удостоив меня вниманием. Я тоже, насколько это было в моих силах, постарался больше в их сторону не смотреть.
Позже, когда мы вновь зашагали с поэтом рядом, плечом к плечу, я принялся с деланым равнодушием, но при этом весьма настойчиво выпытывать у него, одно за другим, имена девушек, с которыми мы только что повстречались. Как будто тайна имен этих юных особ могла возвратить их из туманных далей, сделав нас чуть ближе, как это происходило с полевыми цветами: поначалу совершенно чужие, они становились мне привычными и родными, как только я узнавал их название.
Спустя немного времени – проведя на курорте всего около трех недель – я собрался и в гордом одиночестве покинул нагорье.
Когда я приехал домой, матушка так радовалась, словно впервые встречала своего родного – настоящего – сыночка. И неудивительно, ведь я снова обрел былую жизнерадостность. Правда, оживление мое объяснялось тем, что я искренне, до невозможности загорелся желанием поскорее стать известным поэтом. Единственно для того, чтобы привлечь внимание барышень, с которыми повстречался на курорте. Но матушка на мои честолюбивые замыслы внимания не обратила: она почувствовала во мне прежнюю ребячливость и окружила меня беззаветной, слепой любовью.
Вскоре по возвращении с нагорья мне пришла телеграмма из деревни Т. – от твоих братьев. Это было своего рода шифрованное послание, которое гласило: «ВЫШЛИ СЛАДКОГО».
На сей раз я не возлагал на поездку абсолютно никаких надежд и снова – в третий раз – поехал в деревню Т. просто потому, что проявил слабость и не сумел ответить на приглашение друзей отказом. К тому же мне хотелось – пусть мельком, пусть одним глазком – еще разок взглянуть на окрестности этой деревеньки: на море и речушку, на луга, где пасся скот, хлебные поля и старую церковь. Эти пейзажи были полны моих отроческих воспоминаний, и я не знал, удастся ли мне все это увидеть когда-нибудь вновь. Да и зачем скрывать, мне все-таки было любопытно, как складывались твои дела.
Но какой же невзрачной, какой тесной предстала моим глазам прибрежная деревушка, видевшаяся раньше настолько живописной, что я нередко представлял ее себе в виде большой морской раковины! Какой вздорной, какой неприветливой показалась нынче героиня прежних романтических мечтаний, когда-то представлявшаяся столь очаровательно невинной!.. Когда же я вновь увидел своего соперника, вконец исхудавшего и приобретшего за прошедший год еще более изможденный вид, то испытал не что иное, как чувство жалости. Я начал все больше сторониться бедняги. Иногда он с грустью глядел в мою сторону… И мне казалось, что в его выразительном, говорящем взгляде, какого еще год назад я за ним не замечал, совершенно ясно видится страдание. Что же до меня самого, то я отчего-то решил, что вместе с этими летними днями закончится и моя юность, и, может быть, именно поэтому сумел выкинуть все из головы и от души веселился в компании твоих братьев.
Сын торговца тканями жил один в только что выстроенном дачном домике. Похоже, он распорядился построить его с целью пригласить к себе на лето все ваше семейство, но этим планам помешала его болезнь. В итоге жить к нему переехали только твои братья и я, а вы – исключительно женской компанией – поселились на том же сельском подворье, где жили и в прошлом году.
Стояло раннее утро. Я был в уборной. Сквозь крошечное окошко мне открывался вид на колодец. Когда кто-то вышел умываться, я, безо всякого тайного умысла, выглянул в окошко и увидел хозяина дачи, чистящего зубы: юноша был невероятно бледен. Изо рта у него потихоньку сочилась кровь. Но он, похоже, этого не замечал. Я подумал, что юноша просто поранил десну. Но он вдруг начал задыхаться, согнулся пополам, а затем сплюнул в сток крупный сгусток крови…
В тот же вечер, никому ничего не объясняя, я внезапно собрался и уехал из деревни.
Землетрясение![41] Сила, которая опрокидывает и выворачивает наизнанку даже саму любовь.
