Строка сорвалась с языка неожиданно, сама собою; ты сидела, прижавшись ко мне, я обнимал тебя за плечи, и в голове моей крутились эти слова. Потом ты все-таки высвободилась от меня и поднялась на ноги. Холст еще не успел как следует просохнуть, и к нему во множестве пристали мелкие травинки. Ты поставила его обратно на мольберт и принялась старательно счищать мастихином налипшую траву, а потом обернулась ко мне и с какой-то неопределенной улыбкой проговорила:
– Только вообрази, что сказал бы отец, застань он подобную сцену!..
– Через несколько дней отец будет здесь, – сказала ты вдруг как-то утром, когда мы вместе бродили по лесу.
Я угрюмо молчал. Поэтому ты, глядя на меня, с чуть заметной хрипотцой в голосе добавила:
– И тогда про такие прогулки придется забыть.
– Решим пойти на прогулку – пойдем! На такую, иную – без разницы.
Я чувствовал на себе твой обеспокоенный взгляд, однако продолжал хмурить брови и делал вид, будто меня куда больше занимают верхушки деревьев, тихо шелестящие у нас над головой.
– Он родную дочь от себя ни за что не отпустит!
Не скрывая досады, я наконец посмотрел на тебя:
– И что же? Хочешь сказать, нам придется на этом расстаться?
– А что еще остается?
При этих словах ты с безнадежным видом попыталась улыбнуться мне. Как же ты была бледна в тот момент – и лицо, и даже губы твои побелели!
«С чего вдруг такая резкая перемена? А ведь, казалось, во всем безоговорочно мне доверяла…» – ломал я голову, поднимаясь по узкой тропе, из которой выпирали оголившиеся древесные корни; тебя я пропустил вперед, сам, сосредоточенно преодолевая подъем, шагал позади. Лес на этом участке стоял довольно густой, воздух казался стылым. Тут и там склон прорезали ручьи. Внезапно мелькнула мысль. Если нынешним летом ты так безоговорочно вверилась мне, случайно появившемуся на твоем пути, то, уж конечно, должна была с равной, нет, с заметно большей готовностью доверяться собственному отцу, да и вообще всем направляющим тебя в любой мелочи силам во главе с тем же родителем. «Сэцуко! Если я прав, то такую тебя я, кажется, буду любить только крепче. Когда я обрету уверенность в собственном будущем, обязательно приду за тобой, а до тех пор тебе лучше оставаться под опекою отца…» Хотя слова эти звучали лишь в моих мыслях, я порывисто взял тебя за руку, словно спрашивая твоего согласия. Ты руки не отняла. И мы с тобой – в молчании, не разнимая рук, – замерли над одним из ручьев: к папоротникам, которые росли на самом дне промытого ручьем глубокого оврага, что начинался у наших ног, солнечный свет пробивался тонкими лучами, с трудом просочившись сквозь бессчетные ветви раскидистого кустарника; с какой-то грустью наблюдали мы за тем, как колеблются солнечные пятна при каждом вздохе ветерка, достигающего оврага на излете и потому почти уже неощутимого.
Прошло два-три дня, и вот вечером в обеденном зале я увидел тебя: ты ужинала вместе с приехавшим за тобой отцом. Неестественно прямая, ты сидела, неловко повернувшись ко мне спиной. Повадки и манеры, проявившиеся в тебе с появлением отца – очевидно, сами собою, помимо твоей воли, – заставили ненадолго поверить, будто передо мной совершенно незнакомая барышня.
– Если я окликну ее по имени, – пробормотал я чуть слышно, – она, пожалуй, даже бровью не поведет и, уж конечно, на меня не взглянет. Будто я обращаюсь вовсе не к ней.
В тот вечер, вернувшись с одинокой вечерней прогулки, не доставившей мне никакого удовольствия, я еще какое-то время бродил по безлюдному саду, разбитому во внутреннем дворе отеля. Пахло горными лилиями. Я потерянно всматривался в окна: в двух или трех еще теплился свет. Вскоре поднялся легкий туман. И, словно испугавшись его, свет в окнах почти сразу погас – сначала в одном, потом в другом, третьем. Наконец отель окончательно погрузился во тьму, но едва погас последний огонек, как раздался приглушенный скрип: створки одного из окон плавно разошлись. К оконной раме тихо прильнула и замерла девушка, укутанная во что-то нежно-розовое – какую-то ночную одежду. Это была ты…
Я и сейчас еще отчетливо помню то блаженное чувство светлой печали, переполнявшее меня в первые дни после вашего отъезда, – я едва мог свободно вздохнуть.
Дни напролет проводил, затворившись в отеле. Принялся наконец за работу, о которой давно уже не вспоминал, поскольку все свое время посвящал тебе одной. Теперь я спокойно погрузился в дела, проявляя при этом такое усердие, какого сам от себя не ожидал. Между тем все вокруг переменилось: началась осень. Я тоже собрался уезжать и накануне отъезда, после долгого периода затворничества, снова вышел из отеля на прогулку.
