В один из таких апрельских дней, зайдя навестить Сэцуко, я застал ее одну; отца Сэцуко в тот момент дома не оказалось. Сэцуко, похоже, пребывала в особенно бодром расположении духа – даже сменила привычное ночное платье, в котором ходила дни напролет, на голубую блузку. Когда я ее увидел такой оживленной, решил, что непременно выведу погулять в сад. Дул легкий ветерок, однако он был до того мягким, что доставлял, скорее, удовольствие. Сэцуко встретила мое предложение слегка неуверенной улыбкой, но в конце концов согласилась. И, держась за мое плечо, неуверенной походкой вышла, оробевшая, из дверей своих покоев на лужайку.
Двигаясь вдоль живой изгороди, мы добрались до густо разросшегося кустарника: ветви разных растений, в том числе диковинных заграничных видов, переплетались так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое; тут и там на спутавшихся веточках виднелись крошечные бутоны, готовые вот-вот раскрыться, – белые, желтые, нежно-лиловые. Я остановился перед одним из кустов: мне вдруг вспомнилось, как Сэцуко когда-то – возможно, прошлой осенью? – объясняла, какие растения тут высажены.
– Ты, кажется, говорила, что это сирень, – произнес я полувопросительно, оборачиваясь в сторону девушки.
– Боюсь, это не так, – с сожалением ответила она, по-прежнему не снимая руки с моего плеча.
– Хм… Стало быть, все это время ты меня обманывала?
– Вводить тебя в заблуждение я, разумеется, не хотела, просто повторяла то, что слышала от других… Но какие невзрачные цветочки!
– Будет тебе! Признаваться в подобном теперь, когда цветы почти распустились! Ладно, здесь у нас еще один… – Я указал на следующий куст. – Как же ты его называла?..
– Ты про ракитник? – догадалась она.
Мы вместе перешли к кустам, раскинувшимся по соседству.
– Ну, это самый настоящий ракитник! Гляди, тут бутоны сразу двух видов – есть желтые, есть белые. Видишь? Тот, что с белыми, говорят, невероятно редкий… Отцовская гордость!..
Пока мы переговаривались о подобных пустяках, Сэцуко, до сих пор державшаяся за мое плечо, совсем прижалась ко мне: выглядела она не столько уставшей, сколько потерянной. На какое-то время мы оба замолчали. Как будто молчание могло помочь хотя бы ненадолго задержать течение столь благоуханной, набирающей цвет жизни. Время от времени слабый ветерок, сдержанными вздохами прорывавшийся сквозь живую изгородь, долетал до стоящих перед нами кустов, чуть заметно приподнимал их листья, а затем улетал прочь, вновь оставляя нас на лужайке одних – по-прежнему недвижимых и безмолвных.
Неожиданно Сэцуко спрятала лицо, уткнувшись в лежащую у меня на плече руку. Я почувствовал, что сердце ее забилось сильнее.
– Устала? – ласково спросил я у нее.
– Нет, – ответила она тихо, хотя я ощущал, как мягкая тяжесть ее тела постепенно все сильнее давит на плечо. – Такая слабая… Я чувствую себя страшно виноватой перед тобой… – выдохнула она чуть слышно, так что я не столько разобрал, сколько догадался, о чем она говорит.
«Да как же ты не понимаешь, что своею беззащитностью будишь во мне, напротив, гораздо больше нежных чувств?» – поразился я про себя, мысленно пытаясь ее урезонить, однако продолжал делать вид, будто не расслышал ни единого слова, и просто стоял рядом не шевелясь. Неожиданно она подняла голову, одновременно отстраняясь от меня, а затем потихоньку сняла и руку с плеча.
– Почему я в последнее время совсем пала духом? А ведь прежде ни о чем таком не думала, как бы тяжело ни протекала болезнь, – почти прошептала она, обращаясь, очевидно, не ко мне, а к себе самой.
Повисла звенящая тишина – напряженный отзвук произнесенных слов. Немного погодя Сэцуко резко подняла голову, пристально посмотрела на меня, но тут же потупилась снова и с легкой дрожью в изменившемся голосе произнесла:
– Мне вдруг так захотелось жить… – А затем добавила совсем тихо, едва слышно: – Благодаря тебе…
Строку, неожиданно сорвавшуюся у меня с языка тем летом – почти два года назад, когда мы только-только повстречались, – я без какого-либо тайного умысла не раз потом чуть слышно повторил себе под нос: «Крепчает ветер, значит – все же – быть…» С тех пор мы ее не вспоминали, но вот она снова воскресла для нас – такие были дни: можно сказать, предстоящие всякой жизни, исполненные большей силы, чем сама жизнь, почти невыносимо, мучительно прекрасные.
Условились, что в конце месяца мы отправимся в лечебный санаторий у подножия Яцугатакэ[46], – и начались приготовления к отъезду. Директор заведения периодически бывал в Токио; воспользовавшись нашим отдаленным знакомством, я уговорил его во время очередного приезда в столицу взглянуть на Сэцуко перед ее отправкой на лечение.
