И вот как-то днем директор санатория нашел время выехать в пригород, где располагался дом семьи Сэцуко, и провел первичный осмотр. Перед расставанием он сообщил больной, что «ничего серьезного, по-видимому, нет, но годик-другой придется потерпеть, полечиться в горах», и с деловитым видом поспешил обратно. Я пошел проводить его до станции. Хотел, чтобы он, по крайней мере, мне рассказал о состоянии Сэцуко подробнее.
– Однако имейте, пожалуйста, в виду, что лучше будет не передавать заключения больной. Что касается ее отца, то с ним я и сам планировал переговорить в ближайшее время. – Предварив речь таким вступлением, директор с несколько озабоченным выражением лица принялся в подробностях разъяснять мне, каково нынче состояние Сэцуко. Закончив, он внимательно посмотрел на меня – все это время я слушал его молча, не перебивая. – У вас, друг мой, цвет лица тоже какой-то нездоровый. Надо было заодно и вас осмотреть, – произнес он, определенно испытывая ко мне жалость.
Когда я, вернувшись со станции, снова зашел в отделенные покои, отец Сэцуко сидел подле дочери, которая после осмотра еще не вставала; они обсуждали дату отъезда в санаторий и прочие моменты предстоящей поездки. Все еще пребывая в несколько подавленном состоянии, я присоединился к обсуждению. В конце концов отец поднялся с места с таким видом, будто внезапно вспомнил о каком-то деле.
– Впрочем, если состояние Сэцуко действительно настолько улучшилось, можно, наверное, ограничить пребывание в санатории летними месяцами, – с сомнением проговорил он и вышел из покоя.
Оставшись вдвоем, мы погрузились в молчание: ни один из нас не произносил ни слова. В опускающемся вечере явственно чувствовалась весна. Я уже какое-то время ощущал подступающую головную боль – теперь она проявилась в полной мере, поэтому я тихонько, стараясь не привлекать внимания, встал, подошел к двери и, приоткрыв одну из остекленных створок, прислонился к ней. Какое-то время я рассеянно оглядывал садовые заросли, укрытые легкой завесой поднимающегося тумана; ни одной отчетливой мысли ухватить не мог и только думал: «Приятный запах… Интересно, какие цветы так пахнут…»
– Что ты делаешь? – послышался из-за спины чуть хрипловатый голос больной. Его звук неожиданно вывел меня из состояния какого-то оцепенения. По-прежнему не оборачиваясь, я медленно, останавливаясь после каждого слова, будто мыслями и правда пребывал где-то далеко, ответил:
– Думаю. О тебе. О горах. О том, какую жизнь мы поведем с тобой дальше…
К тому моменту, когда я закончил фразу, мне самому уже казалось, будто именно эти вопросы меня и занимали в действительности минуту назад. Да, именно так и было; и еще я, кажется, думал: «Там, в горах, с нами может многое случиться… Но жизнь человеческая такова, что лучше во всем довериться естественному ходу вещей – как ты обычно и делаешь… И тогда, очень может быть, нам будет даровано такое, о чем мы даже и не помышляли…» Вот что занимало мои сокровенные мысли, просто вниманием моим, незаметно для меня самого, полностью завладели переживания и образы, не имевшие, казалось бы, никакого значения…
В саду еще было довольно светло, но комната к тому моменту, когда я очнулся от раздумий, уже погрузилась в полумрак.
– Включить свет? – спросил я, стремительно возвращаясь мыслями на землю.
– Пожалуйста, посидим еще немного без света, – ответила Сэцуко, голос ее прозвучал чуть более хрипло, чем прежде.
Ненадолго воцарилась тишина.
– Я чувствую легкое удушье, от трав такой аромат…
– Тогда, наверное, лучше будет прикрыть дверь, – отозвался я с плохо скрываемым сожалением в голосе и, положив руку на дверную ручку, потянул створку на себя.
– Мне показалось, ты… – На этот раз голос ее прозвучал так, что сложно было понять, кто говорит – женщина или мужчина. – …Ты только что плакал?
Я с удивлением обернулся к ней:
– Плакал?! Нет, конечно… Посмотри на меня.
Но она не удосужилась бросить из постели в мою сторону даже беглый взгляд. Сумрак сгустился, поэтому зрение могло меня подвести, и все же мне показалось, будто она что-то внимательно рассматривает. Однако когда я сам с беспокойством посмотрел туда, куда был устремлен ее взгляд, оказалось, что там ничего нет: пустота.
– Я же понимаю, я тоже все понимаю… После визита господин директор что-то сказал тебе…
Мне хотелось сразу дать ответ, но с губ не слетело ни слова. Я просто осторожно прикрыл стеклянную дверь и вернулся к созерцанию окрашенного закатными красками сада.
Немного погодя за спиной послышался тяжелый вздох.
– Прости, – произнесла Сэцуко наконец. Голос ее слегка дрожал, но звучал гораздо спокойнее, чем прежде. – Не беспокойся, пожалуйста, о подобном… Давай проживем вместе столько, сколько нам и правда отмерено…
Обернувшись, я увидел, как она тихонько прижала кончики пальцев к уголкам глаз и потом долго еще не отводила руки.
