Я поднялся, слегка притворил окно, остававшееся до той поры наполовину открытым, и, прижавшись к нему лицом, долго, не отрываясь – так что стекло успело затуманиться от моего дыхания, – наблюдал, как падает снег. Затем, оторвавшись наконец от окна, обернулся к Сэцуко:
– Послушай, ты так…
Но не договорил.
Она подняла глаза, заглядывая мне в лицо, и поднесла палец к губам, не дав досказать начатой фразы.
Несколько флигелей обращенного на юг санатория были выстроены в ряд, параллельно друг другу. Они стояли там, где окрашенная в цвета жженой охры широкая предгорная равнина Яцугатакэ теряла уклон и выполаживалась. Ниже ровный склон давал приют двум-трем горным деревушкам, в которых все кренилось набок, приникая к наклонной земле, и под конец, укрытый черным сосновым бором, скрывался где-то в невидимой долине.
С балкона, расположенного на южной стороне здания, можно было охватить взглядом и эти деревушки, и их красновато-коричневые поля. А в ясные дни над подступающим к селениям бескрайним сосновым лесом возникал протянувшийся на юго-западе хребет Южных Альп[47] вместе с парой ближайших вершин, обычно скрывающихся за облаками, которые вскипали там будто бы сами собой.
Когда на следующее утро после приезда я открыл глаза в своей комнатушке, взору моему совершенно неожиданно, словно появившись из воздуха, предстали заключенные в крошечную оконную раму лазурное небо и увенчанные белоснежными гребнями горные вершины. Над балконом и крышами струился легкий пар, – видимо, укрывший их снег, который мне из постели был еще не виден, под лучами по-весеннему теплого солнца начал таять.
Чувствуя, что слегка заспался, я поспешно встал и заглянул в расположенную по соседству палату. Сэцуко уже проснулась – лежала, закутанная в шерстяное одеяло; лицо ее разрумянилось, словно от жары.
– Доброе утро! – бодро поприветствовал я, чувствуя, что и у меня тоже начинают гореть щеки. – Хорошо спалось?
– Да, – кивнула она. – Я вчера вечером приняла снотворное. Сейчас немного болит голова.
Я решительным жестом распахнул окно, а потом и стеклянную дверь, ведущую на балкон, показывая тем самым, что не стоит придавать досадным мелочам слишком большого значения. Ослепленный солнцем, в первые секунды я ничего не мог разобрать, но немного погодя, когда глаза мои начали привыкать к яркому свету, разглядел легкий парок, поднимающийся над заваленным снегом балконом, над крышами, над полями и даже над деревьями.
– А еще мне приснился очень странный сон. Знаешь… – начала девушка за моей спиной.
И я сразу почувствовал, что она, похоже, собирается с духом, чтобы сказать что-то непростое – что-то такое, в чем очень нелегко признаться. В такие моменты в голосе у нее всегда появлялась легкая хрипотца, которую я уловил и теперь.
Поэтому на этот раз сам, обернувшись, приложил палец к губам: не нужно ничего говорить…
Спустя немного времени в палату зашла старшая медсестра, очень любезная и чрезвычайно деловитая. Она ежедневно совершала утренний обход по палатам и справлялась о здоровье каждого пациента.
– Ночью отдыхали хорошо? – жизнерадостно спросила старшая медсестра.
Больная молча кивнула.
Жизнь в горной лечебнице, начинающаяся с той точки, которую обычные люди считают окончанием пути, отмечена совершенно особенной человечностью. Я впервые начал подмечать в себе новые, мне самому незнакомые черты с того дня, когда директор санатория пригласил меня в смотровой кабинет и показал пораженные участки на рентгеновских снимках Сэцуко. Произошло это вскоре после нашего приезда.
Директор подвел меня к окну, поднял негатив так, чтобы я его тоже видел, и, разглядывая снимок на просвет, принялся подробно его описывать. Справа на снимке ясно виднелось несколько белесых ребер, но левую часть занимал фантастический темный цветок пораженной области, настолько обширной, что ребер из-за нее почти не было видно.
– Пораженный участок больше, чем я предполагал… Не думал, что ситуация настолько тяжелая… Если сравнивать с другими пациентами, которые находятся сейчас на лечении в санатории, ее случай, пожалуй, будет вторым по сложности…
