Ее слова глубоко тронули меня, но я не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии, почти боялся этого, поэтому, улучив момент, выскользнул на балкон. Оттуда я вновь окинул взглядом пейзаж, удивительно похожий на тот, который открылся нам однажды вечером в начале лета и, как казалось, самым полным образом воплотил в себе наше счастье; правда, теперь этот пейзаж был залит уже совсем иным светом – более холодным, более глубоким светом осеннего полудня. Я смотрел, ощущая, как душа моя полнится незнакомым чувством: оно тоже как будто походило на счастье летней поры, но куда отчетливее отзывалось в груди гнетущей болью…
В первой половине дня я, как всегда, покинул свою больную и, выйдя из санатория, пошел меж полей, на которых в поте лица трудились селяне, занятые сбором урожая. Миновал лиственную рощу, спустился к обезлюдевшему поселку, зажатому в горной ложбине, затем перешел ручей по подвесному мостику и, оказавшись на другом берегу, двинулся вверх – на поросшую каштанами невысокую горушку напротив поселка. Выбрав на склоне местечко, я присел. И следующие несколько часов, умиротворенный, в приподнятом настроении, посвятил обдумыванию новой, нарождающейся теперь истории. Только изредка отвлекался я на долетавшие снизу резкие звуки: детвора трясла каштаны, отчего орехи враз, градом сыпались на землю и падали с таким стуком, что эхо разносилось по всей ложбине…
Казалось, все, что я вижу и слышу вокруг, возвещало: «Плоды вашей жизни тоже вызрели», торопило быстрее сорвать их, и это вызывало радостное чувство.
Наконец, заметив, что солнце уже садится и поселок на другой стороне ложбины вот-вот скроется в тени, которую отбрасывают поросшие густым лесом горы, я неторопливо встал, спустился с горушки и вновь пересек висячий мостик. Пройдясь безо всякой цели по небольшому поселку, где отовсюду доносился стук безостановочно вращающихся мельничных колес, подумал, что больная моя, должно быть, уже места себе не находит, дожидаясь моего возвращения, и, слегка ускорив шаг, поспешил вдоль кромки лиственничного леса, укрывающего предгорья Яцугатакэ, обратно в санаторий.
Проснулся я затемно от незнакомого, странного звука, раздавшегося, как мне показалось, где-то рядом. Какое-то время прислушивался, но в санатории царила мертвая тишина. Между тем я окончательно пробудился: сна не осталось ни в одном глазу.
Сквозь оконное стекло, к которому припали крошечные мотыльки, смутно виделось тусклое мерцание двух-трех утренних звездочек. Очень скоро, однако, занимающаяся заря навеяла на меня невыразимую грусть и чувство одиночества; я тихонько поднялся с постели и, сам еще не зная, что собираюсь делать, как был – босой, прошел в соседнюю палату, все еще погруженную во мрак. Приблизился к кровати Сэцуко и, склонившись, вгляделся в лицо спящей. Но тут она неожиданно открыла глаза и, глядя на меня, с недоумением спросила:
– Что случилось?
Я взглядом дал понять, что все в порядке, медленно склонился над ней еще ниже и, не сдержавшись, крепко прижался лицом к ее лицу.
– Какой холодный…
Прикрыв глаза, она чуть повернула голову. От волос ее исходил едва уловимый аромат. Так мы с ней и замерли – прижавшись щекой к щеке, ощущая дыхание друг друга.
– Ой, слышишь? Опять каштан упал, – прошептала она, взглянув на меня из-под полуопущенных век.
– Так вот что это было. Каштаны… Из-за этого стука я и проснулся ни свет ни заря, – отозвался я, чуть повысив голос, потихоньку отстранился от нее и отошел к окну, за которым уже занимался белый день.
Прислонившись к раме, я наблюдал, как постепенно окрашивается в мутновато-красные тона небо за дальними горами, над которыми застыла в неподвижности купа облаков, и ждал, пока по щеке скатится что-то жгучее, не ясно из чьих глаз только что излившееся – моих или ее. Наконец со стороны полей послышались звуки утренних работ…
– Если подолгу стоять у окна, можно простудиться, – послышался из постели слабый голос Сэцуко.
Думая ответить на предостережение легкомысленной шуткой, я обернулся. Но встретил взгляд широко распахнутых глаз – пристальный, глубоко встревоженный, и шутка застыла на губах. Я молча отошел от окна и вернулся в свою комнатку.
А несколько минут спустя у Сэцуко, как и всегда по утрам, начался сильнейший приступ неудержимого кашля. Укладываясь обратно в постель, я с тяжелым сердцем прислушивался к тому, что происходит в палате.
Сегодня я вновь провел вторую половину дня среди гор и лесов.
Один вопрос занимал меня до самого вечера. Вопрос о подлинной природе обручения: насколько двое людей способны подарить друг другу счастье за отмеренный им короткий век? Перед моим мысленным взором возникала пара, в которой я видел нас самих: молодые мужчина и женщина стояли рядом, плечом к плечу, склонив головы перед судьбой, которой нелегко противиться, и отчаянно пытались отогреть друг друга, душой и телом; печальная картина, но в чем-то отрадная. И что еще, помимо этой картины, могу я нынче написать?..
