Размышляя с тревогой об этом, я погасил свет и уже направился к себе, но, проходя мимо больной, которая к тому моменту погрузилась в сон, внезапно остановился и внимательно вгляделся в ее лицо – оно одно смутно белело в непроглядной тьме. Под кожей вокруг слегка запавших глаз то и дело чудилось мелкое подрагивание, и мне почему-то привиделось в нем проявление страха: казалось, больную что-то мучает. Возможно, я воспринимаю все в подобном духе исключительно из-за собственного неизъяснимого беспокойства?
Я перечитал все, что успел написать в своей тетради, от начала и до конца. Думается, этого вполне достаточно для раскрытия замысла, я могу быть доволен.
С другой стороны, читая свои записи, я постепенно начал различать нечто новое и неожиданно тревожное: я разглядел в себе человека, потерявшего всякую способность к наслаждению тем счастьем, которое было главной темой моей работы. В какой-то момент я отвлекся от нашей истории. «Мы поверили, что способны дарить друг другу совершенно необыкновенное счастье, просто наслаждаясь маленькими радостями жизни, которые ниспосланы лишь нам одним, – такими я нас изобразил. По крайней мере, сам я полагал, будто одним этим вполне смогу усмирить свое сердце… Но может быть, мы ставили перед собой слишком высокие цели? Может быть, я недооценил собственную жажду жизни? Не потому ли узы, сдерживающие мое сердце, настолько истерлись, что, кажется, вот-вот порвутся?..»
«Бедная Сэцуко. – Я отбросил тетрадь на стол и тут же позабыл о ней; мысль моя потекла дальше. – Теперь кажется, будто Сэцуко давно разглядела за моим молчанием все те жизненные порывы, которые я сам старался не замечать, и даже прониклась сочувствием. И от этого только горше и больнее… Почему я не смог скрыть от нее эту сторону своей натуры? До чего я слаб…»
Я посмотрел в сторону выступающей из тени кровати, на больную, которая лежала, прикрыв глаза, и почувствовал, что мне не хватает воздуха. Покинув освещенную часть палаты, я тихо прошел к балкону. Серпик луны был совсем узким. В его тусклом свете смутно угадывались лишь очертания укрытых облаками гор, холмов, граница леса. Все прочее тонуло в глухом зеленовато-синем мраке. Но я в тот момент видел совсем иное. Передо мной открывался пейзаж, который память моя хранила еще отчетливо, без изъятий: те же горы, холмы, леса, какими они предстали перед нами в один из вечеров ранним летом; мы любовались ими тогда вдвоем, полные невыразимой взаимной любви, и верили, что сможем пронести наше счастье неизменным до самого конца. Эта недолговечная картина, в которую оказались вписаны мы сами, до сих пор столько раз приходила на ум, что все ее детали как-то незаметно стали, в свою очередь, частью нас, поэтому иногда мы смотрели – и словно не видели их нынешнего, измененного временем облика, хотя все они менялись от сезона к сезону…
«Неужели наша совместная жизнь ценна уже тем – и только тем, – что нам довелось пережить некогда столь счастливый момент?» – спрашивал я себя.
За спиной моей неожиданно послышались тихие шаги. Это, конечно, была Сэцуко. Но я остался неподвижен и к ней не обернулся. Она, ничего не говоря, встала чуть поодаль. Однако мне чудилось, будто она стоит очень близко, так что я даже ощущаю ее дыхание. Время от времени над балконом бесшумно проносился холодный ветер. Где-то вдали надрывно скрипели иссохшие деревья.
– О чем ты задумался? – произнесла она наконец.
Я ответил не сразу. Обернулся к ней, улыбнулся немного неуверенно и задал встречный вопрос:
– А ты не догадываешься?
Она посмотрела на меня настороженно, словно ожидала какого-то подвоха. Поймав этот взгляд, я неторопливо пояснил:
– Конечно, о своей работе, о чем же еще? Я никак не могу придумать своей истории подходящую концовку. Мне не хочется, чтобы по завершении возникало чувство, будто жизнь наша проходила впустую. Что скажешь? Не хочешь немного поразмышлять над этим вопросом вместе со мной?
Она улыбнулась. Но в улыбке ее по-прежнему сквозило какое-то беспокойство.
– Я ведь даже не знаю, какую историю ты написал, – после некоторого молчания чуть слышно проговорила она.
– Вот как? Не знаешь… – эхом отозвался я и снова неуверенно улыбнулся. – Что же, тогда, может быть, найти в ближайшие дни время и прочитать тебе то, что получилось? Правда, это только первый вариант, я еще не успел придать ему настолько законченной формы, чтобы его стоило зачитывать вслух.
Мы прошли обратно вглубь комнаты. Я снова сел под лампой и уже потянулся, чтобы взять лежавшую на столе тетрадь, но Сэцуко встала у меня за спиной, уходить она не собиралась. Мягко положив руку мне на плечо, она пыталась заглянуть через него. Резко обернувшись, я сухо сказал:
– Уже поздно, тебе пора спать.
– Да, конечно, – покорно согласилась она. Чуть помедлив, сняла руку с моего плеча и отошла. – Только я, похоже, все равно не смогу уснуть, – пробормотала она спустя две-три минуты уже из постели, словно разговаривая сама с собой.
