И все же почему в последнее время ты упорно избегаешь разговоров со мной? Вряд ли из одних только опасений услышать от меня нечто, способное ранить нас обеих. Скорее, ты опасаешься обратного: что ранящее слово прозвучит с твоей стороны; иного объяснения на ум не приходит. Если причина столь мрачной и тягостной атмосферы кроется исключительно во мне, значит я страшно виновата перед тобой и твоим братом. Гнетущее чувство постепенно лишь усиливается, и я не могу понять отчего: то ли вот-вот случится нечто страшное, чего мы сами не ожидаем, то ли теперь, по прошествии лет, набирают силу поначалу неприметные последствия какой-то давней трагедии, которая разворачивалась вокруг нас, когда мы об этом даже не подозревали. Однако, вероятнее всего, что-то, ускользающее от нашего внимания, происходит прямо сейчас. И хотя я не знаю, что это, но смутно ощущаю: все именно так. Пусть же дневниковые записи помогут мне разобраться, что это в действительности могло бы быть.
Отец мой считался известным промышленником, но еще в ту пору, когда я была ребенком, допустил в своем деле какую-то серьезную и, видимо, непоправимую ошибку. Поэтому мать, беспокоясь о моем будущем, отдала меня, как тогда было модно, в миссионерскую женскую школу. Я постоянно слышала от нее: «Хотя ты и девочка, заниматься нужно как следует! Окончишь школу с высокими оценками – поедешь учиться за границу». Однако, завершив обучение в миссионерской школе, я очень скоро вошла в семью Мимура. Видимо, я настолько уверилась в неизбежности дальних странствий, что мысль о них породила в моей детской душе особенно сильный страх, и в итоге ни в какие далекие страны я не поехала. Вместо этого я разделила с вашим отцом бремя лишений и трудов, пытаясь как-то поправить финансовое положение семейства Мимура, к тому времени тоже серьезно пошатнувшееся: ваш дед всегда был человеком ужасно беспечным, а на старости лет воспылал к тому же особой любовью к антиквариату. Годы проходили в бесконечных заботах, я не успевала даже вздохнуть – мне минуло тридцать, затем сорок лет. Потом жизнь начала наконец налаживаться, но только я перевела дыхание, как случилась новая беда: отец ваш скончался. К тому времени твоему старшему брату Юкио исполнилось восемнадцать, тебе – пятнадцать.
Признаться честно, мне никогда мысли не приходило, что муж может покинуть бренный мир вперед меня. По молодости я даже переживала из-за этого: только о том и думала, как ему, наверное, будет одиноко, если я умру раньше его. Однако вопреки всему я, такая слабая и болезненная, осталась одна с двумя детьми и поначалу никак не могла прийти в себя.
Спустя какое-то время меня захлестнуло беспредельное, острое чувство одиночества, словно я, всеми брошенная, осталась одна-одинешенька посреди огромного старого замка. Неожиданная утрата просто открыла мне, еще слабо знакомой с жизнью, зыбкость человеческого бытия, и это новое знание меня буквально пронзило. Слова, с которыми ваш отец обратился ко мне незадолго до смерти: «Твоя жизнь продолжается, значит для тебя еще возможна надежда», казались мне тогда лишенными всякого смысла.
